Оперантный бихевиоризм Б. Скиннера. Теория Б. Скиннера Принципы скиннера
Главная » Фундамент » Оперантный бихевиоризм Б. Скиннера. Теория Б. Скиннера Принципы скиннера

Оперантный бихевиоризм Б. Скиннера. Теория Б. Скиннера Принципы скиннера

» Оперантная теория Скиннера

© В.А. Роменець, И.П. Маноха

Теория оперантного обусловливания Берреса Ф. Скиннера (1904-1990)

Вторым после К. Халла ведущим необихевиористом считается Беррес Фредерик Скиннер (Burrhus Frederic Skinner), но по популярности он значительно его превышает. До самой своей смерти он оставался одним из самых известных психологов мира, его идеи и сегодня влияют на характер психологических исследований, на педагогику и практику психологии. Историки науки задают вопрос: сделал ли Скиннер существенный вклад в человеческое самопознание? И в основном отвечают так: «Он был слишком далек от такого рода вопросов».

Понимание человеком самого себя, или по крайней мере того, что искали философы и психологи на протяжении многих веков, никак не было целью Скиннера. Всю свою долгую жизнь он придерживался крайней бихевиористской позиции, согласно которой «субъективные сущности», такие как ум, мышление, память, аргументация, не существуют вовсе, а есть только «вербальными конструктами», грамматическими ловушками, в которые человечество попало с развитием речи. Скиннер отыскивал детерминанты поведения: каким образом оно обуславливается внешними причинами. Он не сомневался в правильности своей позиции, поскольку считал, что «бихевиоризм нуждается в объяснении».

Теория обусловливания, которую стремился создать Скиннер, должна была подытожить его достаточно необычные исследования: все, что мы делаем и чем мы являемся, детерминировано историей нашей наград и наказаний. Детали его теории исходили из таких принципов, как частичное подкрепление эффекта, изучение обстановки, вызывающей определенное поведение или прекращающей его.

Подобно Дж. Уотсону , Скиннер был общественно активным, в частности как публицист. В одном из своих ранних выступлений по телевидению он привел дилемму, которую предложил еще М Монтень: «Что сделали бы вы, если бы вам надо было выбрать: родить детей или создать книги?» - и ответил, что для себя лично он родил бы детей, однако его вклад в будущее был бы значительным благодаря его трудам.

Скиннер любил смеяться над терминами, которыми специалисты пользовались для понимания человеческого поведения: «Поведение свойственно человеческой природе, и потому должна быть экстенсивная «психология индивидуальных различий», в которой люди сравниваются между собой и описываются в терминах черт характера, способностей, наклонностей. Но за традицией каждый, кто имеет дело с человеческими поступками, продолжает толковать человеческое поведение донаучным способом».

Скиннер также отвергал попытки понять внутреннюю сторону характера личности: «Мы не имели потребности говорить о том, что личности, состояния ума, чувств, черты характера человека реально существуют, чтобы можно было их примирить с научным анализом поведения... Мышление и все другое является поведением. Ошибка заключается в попытках отнести поведение к душе».

По мнению Скиннера, необходимо знать внешние причины поведения и его результаты, которые можно наблюдать. Только исходя из таких предположений можно дать ясную картину активности организма как поведенческой системы.

Согласно этой позиции он выступал как убежденный детерминист: «Мы такие, какие предстаем в нашей истории. Мы хотим думать, что мы выбираем, что мы действуем, но я не могу согласиться с тем, что личность является или свободной, или ответственной». Самодостаточное и автономное человеческое бытие Скиннер считает иллюзией. Для него хороший человек является таковым, потому что полностью обусловлен вести себя определенным образом, а хорошее общество должно быть основано на «бихевиоральной технике», что означает научный контроль за поведением с использованием методов положительного подкрепления.

Современники Скиннера считали его ловким популяризатором науки: он был красноречив, уверенно эгоистичен, умел захватить внимание. Для демонстрации преимуществ техники обусловливания он учил голубя играть мелодию на игрушечном пианино, а пару голубей - в настольный теннис, когда они перекатывали мяч своими клювиками. Миллионы зрителей смотрели это по телевидению как научно-документальный фильм.


Два голубя играют в пинг-понг во время эксперимента по оперантному обучению. Кембридж, Массачусетс, июнь 1950 года.

Скиннер переносил свои натуралистические видения на придуманное им общество. В утопической новелле «Walden Two» (1948) он описывает небольшое сообщество, в котором поведение детей с самого рождения было строго обусловлено наградами (положительное подкрепление), чтобы они стали на путь сотрудничества и социабельности, все поведение научно контролируется ради всеобщего блага. Несмотря на искусственность диалогов и несколько избитый сюжет, эта книга стала любимой среди студентов. Она была быстро продана тиражом более двух миллионов экземпляров.

Популярность Скиннера у публики была намного больше, чем среди коллег-профессионалов. Журнал «Американский психолог» писал: «Скиннер является ведущей фигурой в бихевиористском мифе. Он ученый-герой, Прометей, несущий огонь открытия, мастер-технологист, главный мятежник, который освобождает наши мысли от старых взглядов».

Скиннер родился в маленьком городке в Пенсильвании, его отец был юристом. Мальчиком он увлекался изобретениями, позже, уже как психолог, он создавал оригинальную и эффективную аппаратуру для экспериментов с животными. В школе и колледже Скиннер мечтал стать писателем, а после колледжа пробовал писать. Хотя он вплотную наблюдал различные формы человеческого поведения вокруг себя, он однажды четко понял, что не может ничего сказать о том, что видел и переживал, и в глубокой печали отказался от такого рода усилий.

Но вскоре Скиннер нашел другой, более практичный для себя путь понимания человеческого поведения. Знакомясь с трудами Уотсона и Павлова, он осознал, что его будущее лежит в научном раскрытии человеческого поведения, в частности в изучении реакций обусловливания. Я был очень расстроен моим неудачами в литературе, - говорил он в 1977 г. - я был убежден, что писатель ничего на самом деле не понимает. И это повлекло то, что я вернулся в психологию».

Хотя в Гарварде тогда царила интроспективная психология, Скиннер не интересовался «внутренней историей» человека и пошел своей дорогой, проводя бихевиористские исследования с крысами. В автобиографии он откровенно говорит о том, что вопреки профессорскому обучению он становился все более бихевиористом, а на защите диссертации резко отверг критику бихевиоризма.

Опираясь на свои изобретательские способности, он сконструировал «проблемную клетку» , что было значительным достижением после известной торндайковской модели. Она была довольно просторная для белых крыс, а на стене находился бар с едой и питьем. Когда крыса, прогуливаясь по клетке, случайно упиралась передними лапами в бар, нажимая на него, еда в форме шарика попадала на поднос.

Это позволило получить более объективные данные о поведении, чем это было до скиннеровских опытов. Именно крыса «определяла», какое количество времени проходит между нажатиями на бар. Поэтому за свое открытием принципа обучения Скиннер мог благодарить так называемый «ответ крысы» - класс достижений, когда поведение животного меняется в ответ на подкрепление без вмешательства экспериментатора.

Скиннер построил исследовательскую программу с клеткой таким образом, что приближал ее условия к реальным ситуациям, где поведение подкрепляется либо не подкрепляется. Он, в частности, исследует обучение ответам, если они регулярно подкрепляются или подкрепления внезапно прерываются, а также влияние на обучение временных интервалов с их регулярностью и иррегулярностью.

На этой основе Скиннер сформулировал ряд принципов, которые проливают свет не только на поведение крыс, но и на человеческое бытие. Речь идет, в частности, о его открытии важных вариаций эффекта парциального, частичного подкрепления. Скиннер находит аналогию в поведении игроков с игровым автоматом в казино: ни крыса, ни игроки не могут предсказать, когда появится следующее подкрепление, но в них есть надежда, что оно появится при каждой новой попытке.

Важным вкладом Скиннера в науки о поведении является его концепция оперантного научения. Одним этим он уже заслуживает, по мнению американских историков психологии, видное место в кругу знаменитых психологов мира.

В классическом Павловском обусловливании безусловный ответ животного (слюноотделение) на еду превращается в условный ответ по отношению к предыдущему нейтральному стимулу (звуки метронома или звонка: решающим элементом в поведенческом изменении является новый стимул.

В торндайковском «инструментальном» обусловливании решающим элементом поведенческого изменения является ответ, а не стимул. Нейтральный ответ - случайный шаг (нажатие) на педаль во время случайных усилий получить еду - является подкрепляющим научающим шагом поведения, что приводит к изменению, которому ранее животное не было обучено.

Скиннеровское оперантное обусловливание является важным развитием инструментального. Случайное движение, которое осуществляет животное, в любом случае может быть понято как оперантное для окружающих и поэтому является, по Скиннеру, именно оперантным. Подкрепительное движение приводит к оперантному научению. При подкреплении серии небольших случайных движений экспериментатор может «создавать» поведение животного, пока оно действует такими способами, которые не были частью его оригинального природного репертуара.


Беррес Ф. Скиннер

Данный подход дал возможность Скиннеру «создать» поведение голубя - заставить того клевать большой цветной пластиковый диск, прикрепленный на стенке «скиннеровской» клетки. Он об этом пишет так: «Мы сначала дали птице пищу, когда она медленно повернулась в направлении диска. Это и обусловило частотность такого поведения. Мы поддерживали подкрепление, пока незначительное движение не было направлено к пятну (диску). Это опять меняло общее распределение поведения без выработки нового единства. Мы продолжали с помощью подкрепления позиции успешный подход к пятну, далее подкрепление было только в случае, когда голова двигалась медленно вперед, и, наконец, только тогда, когда клюв действительно имел контакт с пятном.

Таким образом, мы можем построить оперантное поведение, которое никогда не появилась бы в репертуаре организма иным образом. При подкреплении серии успешных приближений мы получаем ответ за короткое время. Возникает функционально связанное единство поведения; оно конструируется продолжающимся процессом дифференциального подкрепления в сторону от недифференциального поведения».

Скиннер уподобил оперантные тренировки голубя детскому обучению разговаривать, петь, танцевать, играть, а со временем и всему репертуару человеческого поведения, созданному из мелких звеньев простых поведенческих актов. Это можно было бы назвать «an Erector-set» (взглядом от человеческого бытия), бездумным роботом, собранным оперантным обусловливанием из многих бессмысленных кусков.

Скиннера так или иначе долго не признавали ведущие психологические учреждения, но постепенно у него появлялись сторонники, что впоследствии выразилось в издании четырех журналов скиннеровских бихевиористских работ, а также в создании специальной секции скиннеровских исследований.

Скиннеровская техника оперантного обусловливания широко использовалась в экспериментальной психологии. В последние годы его труды цитировались в сотнях научных публикаций ежегодно (что-то около седьмой части от частоты упоминаний Фрейда). Кроме того, Скиннер имел большое влияние вне главных направлений психологии.


Дэрби, 13-месячная дочь профессора Б.Ф. Скиннера, с момента рождения жила в пыленепроницаемом, закрытом и застекленном детском манеже, в котором температура и влажность регулировались автоматически. Скиннер постепенно сокращал время, которое Дэрби проводила в своем ящике, так что в конце концов она станет только спать в нем.

В 1956 г.. Во время визита в школу к своей дочери Скиннеру пришло в голову, что оперантная техника, применяемая для обучения голубя игре на пианино, может стать более эффективной для обучения, чем традиционные методы. Сложные предметы можно расчленить на простые шаги в логической последовательности; студентам могут быть поставлены вопросы, и преподавателю следует сразу ответить, какие их ответы являются правильными. Здесь работают два принципа: 1) знания, о которых рассказывают правильно, должны стать подкрепленным поведением; 2) непосредственное позитивное подкрепление работает лучше, чем разрушительное негативное подкрепление. Результат известен как «программируемая инструкция».

Поскольку педагог не может одновременно применять подкрепление в классе, где много учеников, новые учебники должны быть написаны так, чтобы вопросы и ответы следовали одни за другими. Кроме того, Скиннер предложил учебные машины для оперантного самообучения. Механическая модель со временем была отвергнута, но сегодня применение обучающих инструкций, основанных на компьютере с непосредственным подкреплением, переживает второе рождение.

В течение нескольких лет движение за программированное обучение получило широкое распространение. Принципы оперантного обусловливания были приспособлены для обучения в школах и колледжах США и других стран. Но воспитатели поняли, что «атомистические» методы программируемой инструкции являются только частью того, в чем нуждается человеческое бытие: необходимы также цельные, иерархизированные мыслительные структуры. Более поздние исследования показали, что отложенное подкрепление часто дает лучший результат, чем подкрепление мгновенное. Рассуждения о характере ответа может привести к большему эффекту в обучении, чем быстрое получение ответа. Вместе с тем скиннеровское учение о непосредственном подкреплении было квалифицировано как полезное и содержится во многих учебных планах и школьных учебниках.

Беррес Скиннер также имел определенный успех в раскрытии причин умственных и эмоциональных расстройств. Система небольших подкреплений для небольших изменений в сторону здоровья дает возможность изменить поведение пациента. В конце 40-х годов Скиннер и два его студента осуществили первое экспериментальное испытание того, что стало известно как модификация поведения . Они устроили стационар в психиатрическом госпитале близ Бостона, в котором по соответствующей методике психотические пациенты получали конфеты или сигареты, чтобы оперировать машиной соответствующим образом. Терапевты давали стимулы пациентам для соответствующего поведения, такие как средства произвольного внимания, поддержка в хозяйственных задачах, привилегии избрания компании для обеда, разговор с врачом или возможность смотреть телевизор.

Подкрепление желаемого поведения у таких людей срабатывало часто. Одна депрессивная женщина не хотела есть и боялась умереть от голодания. Но она принимала гостей, смотрела телепередачи, слушала радио, читала книги и журналы, имела цветы в своей комнате. Терапевты перевели ее в комнату, лишенную этого комфорта и направили свет прямо на нее. Если она что-то ела, определенные предметы комфорта временно возвращали в комнату. Постепенно женщина вернула свой вес. Через 18 месяцев она уже вела нормальную жизнь.

Движение «бихевиоральной модификации» распространилось на многие психиатрических больницы и школы. Такую модификацию применяли для решения важных проблем, таких как курение, ожирение, робость, тики, речевые затруднения. Это была специализированная техника бихевиоральной терапии, но основана больше на Павловском обусловливании, чем на скиннеровской модификации.


Burrhus F. Skinner

Известная книга Скиннера - «Walden Two» - не осчастливила американское общество или хотя бы часть его, но она, несомненно, повлияла на социальные представления миллионов его читателей. Некоторые усилия были сделаны, чтобы реализовать утопию по модели «Walden Two» - Тwin Oaks Community в Луизиане, штат Вирджиния, и коммуна, основанная восьмерьми людьми в 1966 году. После нескольких лет выживания эта коммуна выросла до 81 члена. Они пыталис на основе соответствующих знаний вызывать идеальное поведение и создавать модели различных его форм по методам скиннеровского подкрепления.

Скиннер как-то заметил: «Мое влияние на других людей было значительно меньшим, чем на крыс и голубей или на людей как объектов эксперимента». Это, видимо, не следует понимать буквально. То, о чем он думал всерьез, было таким: «Я никогда не сомневался в важности моей работы». И добавлял в характерном для него перверсивном стиле: «Когда эта работа начала привлекать внимание, я остерегался этого эксперимента больше, чем был доволен им. Некоторые упрекают меня, что я боялся или впадал в депрессию от так называемого самолюбия и жажды слава. Я отвергаю любой гонор, который забирал бы у меня время от моей работы или слишком подкреплял ее специфические аспекты.

Историк психологии М. Хант, излагая идеи Скиннера, не идет дальше констатации отдельных фактов и описания характерологических черт самого ученого. Но и это изложение не может не наталкивать на мысль: можно ли провести параллель между намерениями Скиннера построить идеальное коммунистическое сообщество, опираясь на идею оперантного научения, и намерениями марксистов изменить мир, опираясь на «научный коммунизм» как технологию социальной трансформации?

Роменець В.А., Маноха И.П. История психологии XX века. - Киев, Лыбидь, 2003 .

В основе модульной системы обучения лежат очень многие теории. Некоторые моменты теории обучения по Б.Ф.Скиннеру являются очень важными.

Б. Ф. Скиннер, будучи позитивистом, выступает вообще против всяких теорий обучения и предлагает строить учебный процесс на основе опыта. Он утверждает, что теории ведут лишь к ненужной трате времени и заблуждениям. Когда факты в полном порядке, пишет он, теории имеют тенденцию исчезать. Скиннер считает, что психологическое исследование должно быть на уровне функционального описания непосредственно наблюдаемых фактов .

Однако анализ принципов, предложенных им для программирования процесса обучения, показывает, что в их основе лежит бихевиористическая теория. Как и для других бихевиористов, для Б.Ф.Скиннера характерна биологизация обучения человека. Все основные принципы обучения получены им в результате опытов по научению животных: вначале Скиннер работал с крысами, а позже с голубями. Основным методом его работы с животными был метод постепенного наведения их на заданную реакцию.

Б.Ф.Скиннер называет оперантными реакциями совершаемые реакции. Он считает их отличными от классических павловских рефлексов, которые он называет респондентными, или вызываемыми.

При обучении человека Б.Ф.Скиннер решающее значение придает оперантному поведению, т.к. поведение человека, по его мнению, в основном носит оперантный характер. Если респондентные акты поведения он относит к непроизвольному поведению, то оперантные - к произвольному.

Б.Ф.Скиннер выделяет несколько видов оперантного поведения:

1) Инструментальное обусловливание: формируемые реакции сами приводят к получению подкрепления, служат средством, инструментом достижения его.

2) Обучение с помощью проб и ошибок (в модульной технологии обучения учащийся большую часть своего времени тратит на самообразование, при этом имеет достаточно длительный период для исправления своих ошибок).

3) Вербальное обусловливание (выработка различного рода вербального поведения).

4) Формирование понятий и внезапное решение задач .

В качестве меры силы оперантной реакции Б.Ф.Скиннер использует скорость реакций. Увеличение скорости реагирования служит показателем возросшей вероятности реакции.

В качестве единицы анализа поведения Б.Ф.Скиннер вначале выделял рефлекс, под которым он понимает связь между определенным раздражителем и соответствующей реакцией. Позднее в ряде работ он указывает, что вполне правомерно производить анализ поведения на уровне оперантной реакции. В характеристику условной оперантной реакции он включает раздражитель, который, по его мнению, является поводом для реакции, саму реакцию и подкрепление. Таким образом, анализ поведения ведется по той же бихевиористической схеме: стимул - реакция - подкрепление.

Полностью принимает Б.Ф.Скиннер и бихевиористские законы научения. На первый план он выдвигает закон эффекта (принцип подкрепления, по Уотсону). Эмпирически этот принцип проявляется в том, что реакции, ведущие к успеху («вознаграждение»), укрепляются и сохраняются, а реакции, ведущие к неуспеху («невознаграждению»), слабеют и исчезают.

Кроме этих основных принципов обучения Б.Ф.Скиннер вводит добавочные: принцип различения раздражителей и принцип дифференциации реакций. Различение раздражителей заключается в том, что оперантная реакция совершается только при включении в экспериментальную операцию определенного раздражителя и не имеет места при его отсутствии. Например, крыса нажимает на рычаг только при трех миганиях света. Дифференциация реакций состоит в том, что на тот или иной раздражитель животное отвечает оперантной реакцией строго определенной формы и силы. Например, крысу можно научить надавливать на рычаг с заданной силой или удерживать рычаг в течение определенного периода .

1 Skinner В. F. A Technology of Behavior // Публикуемый материал представляет собой 1-ю главу кн.: Skinner В. F. Beyond Freedom and Dignity. N.Y., 1971. P. 3-25. (Перевод А. Гараджи).

Пытаясь разрешить те устрашающие проблемы, с которыми мы сталкиваемся в сегодняшнем мире, мы, естественно, обраща­емся к приемам, которые нами лучше всего освоены. Мы отправляемся от силы, а наша сила - наука и технология. Чтобы сдержать демографический взрыв, мы ищем лучшие способы контроля над рождаемостью. Перед лицом угрозы ядерного уничтожения мы создаем все более крупные сдерживающие силы и противоракетные системы. Мы пытаемся предотвратить голод в мировых масштабах новыми видами пищи и лучшими способами ее выращивания. Усовершенствование санитарии и медицины, как мы надеемся, обеспечит контроль над заболеваемостью, улучше­ние жилищных условий и совершенствование транспортной системы решит проблемы трущоб, а новые способы сокращения и размещения отходов остановят загрязнение окружающей среды. Мы можем указать на значительные достижения во всех этих областях, и неудивительно, что нам хотелось бы умножить их число. Но наши дела идут все хуже, а то обстоятельство, что и сама технология все чаще оказывается беспомощной, отнюдь не придает уверенности. Санитария и медицина заострили демогра­фические проблемы, война приобрела чудовищный облик с изобре­тением ядерного оружия, а массовая погоня за благополучием в значительной степени ответственна за загрязнение среды. Как выразился Дарлингтон, «каждый новый источник преумножения своего могущества на земле был использован человеком так, что перспективы его потомства значительно сузились. Весь его прогресс был достигнут ценой ущерба его окружению, который он не может исправить и не мог предвидеть».

Мог человек предвидеть этот ущерб или нет, исправить его он должен, иначе все будет кончено. И он может сделать это, если осознает природу вставшего перед ним затруднения. Практиче­ское приложение одних только физических и биологических наук не решит этих проблем, потому что решения лежат в совсем иной сфере. Лучшие контрацептивы лишь в том случае будут контролировать рождаемость, если люди будут их использовать. Новые виды оружия способны скомпенсировать новые виды обороны и наоборот, но ядерного уничтожения можно избежать лишь в том случае, если могут быть изменены те условия, в которых народы начинают войны. Новые методы в области сельского хозяйства и медицины не помогут, если они не будут применяться на практике, а жилье - это не только здания и города, но и то, как люди живут. С перенаселенностью можно справиться, лишь склонив людей не собираться в толпы, а окружающая среда будет разрушаться до тех пор, пока не будет остановлено ее загрязнение.

Короче говоря, мы нуждаемся в крупномасштабных изменени­ях человеческого поведения и осуществить их при помощи одних только физики и биологии мы не в состоянии, как бы усердно мы ни работали. (А ведь имеются и другие проблемы, такие, как развал нашей образовательной системы или недовольство и бунт молодежи, для разрешения которых физическая и биологическая технологии столь очевидно не годятся, что никогда и не использо­вались.) Недостаточно «использовать технологию с более глубо­ким пониманием человеческих забот», или «подчинить технологию духовным нуждам человека», или «заставить технологов обра­титься к людским проблемам». Такие выражения предполагают, что там, где начинается человеческое поведение, кончается технология; мы же должны продолжать действовать так, как действовали в прошлом, но добавить то, чему научили нас личный опыт или те сгустки личного опыта, которые зовутся историей, или выжимки опыта, заключенные в народной мудрости и немудреных практических правилах поведения. Уж эти последние были доступны на протяжении веков, и все, чем мы располагаем для доказательства их верности,- это лишь состояние современного мира.

Что нам необходимо, так это технология поведения. Мы бы достаточно быстро решили свои проблемы, если бы могли так же точно спланировать и рассчитать рост мирового народонаселения, как мы рассчитываем курс космического корабля, или усовершен­ствовать сельское хозяйство и промышленность с той же степенью надежности, с какой мы ускоряем высокоэнергетичные частицы, или приблизиться к миру во всем мире с той же неуклонностью, с какой физики приблизились к абсолютному нулю (пусть даже и тот и другой остаются за пределами досягаемости). Однако поведенческой технологии, сопоставимой по мощи и точности с физической и биологической, не существует, а те, кто не находит саму ее возможность смехотворной, будут ею скорее напуганы, чем утешены. Вот как мы далеки и от «понимания человеческих забот» в том же смысле, в каком физика или биология понимают проблемы своих областей, и от овладения средствами предотвра­щения катастрофы, к которой мир, кажется, неотвратимо приближается.

Двадцать пять веков назад можно было, наверное, сказать, что человек понимает себя самого так же хорошо, как и любую другую часть своего мира. Сегодня человек есть то, что он понимает менее всего. Физика и биология проделали большой путь, но сопостави­мое развитие какого-то подобия науки о человеческом поведении заметить непросто. Греческие физика и биология сегодня представляют лишь исторический интерес (никакой современный физик или биолог не обратится за помощью к Аристотелю), но диалоги Платона все еще изучаются и цитируются так, как если бы они проливали какой-то свет на природу человеческого поведения. Аристотель не сумел бы понять и страницы из современного труда по физике или биологии, но Сократ со своими друзьями едва ли затруднился бы уловить смысл самых современных работ, посвященных делам человеческим. Что же касается технологии, то мы совершили гигантский скачок в сфере контроля над физическим и биологическим мирами, однако наши приемы в сферах управления, образования, в значительной мере и в сфере экономики не особенно-то усовершенствовались, хотя и применяются в совсем иных условиях.

Едва ли мы можем объяснить это, заявив, будто греки знали все, что можно было узнать о человеческом поведении. Ясно, что они знали о нем больше, чем о физическом мире, но этого все же было недостаточно. Более того, их способ понимания человеческо­го поведения должен был обладать неким роковым изъяном. Если греческие физика и биология, неважно, сколь примитивные, вели в конечном счете к современной науке, то греческие теории человеческого поведения вели в никуда. Если сегодня они еще с нами, то не потому, что они заключали в себе некую вечную истину, а потому, что они не содержали в себе зародышей чего-то лучшего.

Всегда можно сослаться на то, что человеческое поведение особенно трудная область. Это действительно так, и мы легко склоняемся к этой мысли, потому что столь неловки в обращении с поведением. Но современная физика и биология с успехом рассматривают предметы, которые в любом случае не проще, чем многие стороны человеческого поведения. Разница в том, что инструменты и методы, которыми они пользуются, обладают соизмеримой сложностью. То обстоятельство, что сопоставимые по силе действия инструменты и методы недоступны сфере человече­ского поведения, не является объяснением; это, скорее, загадка. Был ли запуск человека на Луну действительно более простой задачей, чем усовершенствование обучения в наших народных школах, или разработка более совершенных форм жизненного пространства для каждого, или обеспечение всеобщей и выгодной для всех занятости и в результате - более высокого жизненного уровня для всех? Выбор здесь не был связан с насущностью задач, ибо никому и в голову не придет, что важнее было слетать на Луну. Осуществимость полета на Луну волновала и захватыва­ла. Наука и технология достигли такой точки, в которой в результате последнего напряженного усилия это могло быть совершено. А проблемы, связанные с человеческим поведением, сопоставимых волнения и возбуждения не порождают. Их решение все еще далеко от нас.

Отсюда легко сделать вывод, что в человеческом поведении должно заключаться нечто такое, что делает научный анализ и, следовательно, действенную технологию невозможными, но мы отнюдь не исчерпали здесь всех возможностей. В определенном смысле можно сказать, что научные методы вообще едва ли когда-либо применялись к человеческому поведению. Мы воспользова­лись научным инструментарием, мы считали, измеряли и сопо­ставляли, однако нечто существенное для научной практики оказалось упущенным почти во всех современных исследованиях человеческого поведения. Это нечто связано с нашей трактовкой причин поведения. (В усложненных научных текстах термин «причина» больше не пользуется популярностью, но здесь он уместен.)

Первое знакомство с причинами человек приобрел, вероятно, в своем собственном поведении: вещи приходили в движение, потому что он их двигал. Если двигались другие вещи, значит, их двигал кто-то еще, и если этот двигатель невозможно было увидеть, то это объяснялось тем, что он невидим. Греческие боги служили, таким образом, причинами физических явлений. Обычно они помещались вне вещей, которые они двигали, но могли также входить внутрь и «содержать» их. Физика и биология вскоре отказались от объяснений такого рода и обратились к более подходящим видам причин, но в сфере человеческого поведения этот шаг так и не был решительно предпринят. Образованный человек больше не верит в одержимость бесами (хотя порой изгнание бесов еще практикуется, а демоническое вновь возникает на страницах сочинений психотерапевтов), но человеческое поведение все еще повсеместно связывается с какими-то внутрен­ними агентами. О молодом преступнике говорят, например, что он страдает расстройством индивидуальности (personality). Это высказывание было бы бессмысленно, если бы душа каким-то образом не отличалась от тела, попавшего в передрягу. Различие это недвусмысленно подразумевается, когда говорят о нескольких индивидуальностях, заключенных в одном теле и контролирующих его различным образом в различные моменты. Психоаналитики насчитывают три такие индивидуальности - Эго, Супер-Эго и Ид,- взаимодействие которых считается ответственным за поведение человека, в котором они «обитают».

Хотя физика уже очень давно отказалась подобным образом олицетворять свои объекты, она еще долго продолжала говорить о них так, будто они обладают волей, побуждениями, чувствами, целями и другими фрагментарными атрибутами внутренних агентов. Согласно Беттерфилду, Аристотель утверждал, что падающее тело ускоряется потому, что становится веселее, чувствуя себя ближе к дому, а позднейшие авторитеты предпола­гали, что снаряд движим неким импульсом, порой называвшимся «импульсивностью». Все это в конце концов было забыто, и хорошо, что забыто, но наука о поведении тем не менее все еще апеллирует к подобным внутренним состояниям. Никто не удивляется, услышав, что человек, несущий добрые вести, движется быстрее, поскольку чувствует себя веселее, или поступает легкомысленно из-за своей импульсивности, или упрямо придерживается намеченного из-за одной только силы воли. Неосмотрительные ссылки на цель все еще встречаются и в физике и в биологии, но в добротной практике им нет места; и тем не менее почти всякий связывает человеческое поведение с намерени­ями, целями, целеустремленностью. Если все еще имеется возможность спросить, может ли машина проявить целеустрем­ленность, такой вопрос, очевидно, предполагает, что она больше будет напоминать человека, если может проявить ее.

Физика и биология отошли от олицетворения причин, когда они стали связывать поведение вещей с сущностями, качествами или природами. Для средневекового алхимика, например, опреде­ленные свойства некоторой субстанции могли быть обусловлены меркуриевой сущностью, а субстанции сопоставлялись в рамках того, что можно назвать «химией индивидуальных различий». Ньютон сетовал на практику своих современников: «Сказать, что любой вид вещей наделен каким-то особым тайным качеством, благодаря которому он действует и производит доступные наблюдению эффекты, значит не сказать ничего». (Тайные качества были примерами гипотез, отвергнутых Ньютоном, сказавшим: «Hypotheses поп fingo», хотя он и не слишком твердо держал слово.) Биология долго еще продолжала апеллиро­вать к природе живых существ, и она не отказалась полностью от витальных сил вплоть до двадцатого века. Поведение, однако, все еще связывается с человеческой природой, и существует обшир­ная «психология индивидуальных различий», в рамках которой люди сопоставляются и описываются через их черты характера, способности и умения.

Почти всякий, затрагивающий в своих исследованиях гумани­тарные вопросы: в качестве политолога, философа, литератора, экономиста, психолога, лингвиста, социолога, теолога, антрополо­га, педагога или психотерапевта,- продолжает рассуждать о человеческом поведении именно таким донаучным способом. Любая газетная статья, любой журнал, любой сборник научных публикаций, любая книга, так или иначе касающаяся человече­ского поведения,- все они предоставляют достаточно примеров. Мы можем услышать, что для осуществления контроля над численностью мирового народонаселения необходимо изменить установки по отношению к детям, преодолеть чувство гордости численностью семьи или своими сексуальными возможностями, сформировать какое-то чувство ответственности по отношению к потомству и уменьшить значение той роли, которую большая семья играет в снижении беспокойства о преклонном возрасте. В деятельности, направленной на достижение мира, нам прихо­дится иметь дело с волей к власти или параноидальными заблуждениями лидеров; мы должны помнить, что войны начинаются в людских умах, что в человеке есть нечто самоубий­ственное,- вероятно, влечение к смерти,- которое приводит к войнам, и что человек агрессивен по природе. Для решения проблем бедных мы должны пробуждать самоуважение, инициа­тиву и снижать уровень фрустрации. Чтобы унять недовольство молодежи, мы должны обеспечить ей чувство цели и ослабить ощущение отчужденности и безнадежности. А осознав, что она не располагает действенными средствами для того, чтобы осуще­ствить все это хотя бы частично, мы сами имеем возможность испытать кризис веры или утрату уверенности, которые можно преодолеть лишь возвратом к вере во внутренние возможности человека. Это, как то, что дважды два, почти никто не подвергает сомнению. Однако ничего подобного нет в современных физике и биологии, и это обстоятельство может хорошо объяснить, почему так долго не появлялись наука о поведении и технология поведения.

Обычно считается, что «бихевиоризм», возражающий против идей, ощущений, черт характера, воли и т.д., рассматривает вместо этого тот материал, из которого они, как предполагается, состоят. Конечно, некоторые упрямые вопросы о природе разума рождали споры на протяжении более чем двадцати пяти сотен лет и все еще остадотся без ответов. Как, например, разум может двигать телом? Не далее как в 1965 году Карл Поппер мог поставить вопрос подобным образом: «Чего мы хотим, так это понимания того, кто такие нематериальные вещи, как цели, помыслы, планы, решения, теории, напряжения и ценности, могут играть какую-то роль в осуществлении материальных изменений в материальном мире. И конечно, мы также хотим знать, откуда появляются эти нематериальные вещи. На этот вопрос у греков был простой ответ: от Богов. Как указывал Доддс, греки верили, что если человек ведет себя неразумно, значит, некий враждебный бог вселил в его грудь ate (безрассудство). Какой-нибудь Дружественный бог мог уделить воину дополнительное количество menos, в результате чего тот начинал отличаться в бою. Аристотель считал, что в мышлении есть нечто божественное. Зенон полагал, что интеллект и есть Бог».

Мы не можем пойти по этому пути сегодня, и самая распро­страненная альтернатива - апелляция к предшествующим физи­ческим событиям. Генофонд любого человека, продукт эволюции вида, считается объяснением одной части деятельности его сознания, его личная история - всего остального. Например, в результате (физического) соперничества в ходе эволюции люди теперь обладают (нефизическим) чувством агрессивности, которое приводит к (физическим) актам враждебности. Или же (физиче­ское) наказание маленького ребенка за его сексуальную игру приводит к (нефизическому) чувству тревоги, которое вторгается в его (физическое) сексуальное поведение, когда он становится взрослым. Нефизическая стадия, очевидно, перекрывает значи­тельные периоды времени: агрессия уходит корнями в миллионы лет эволюционной истории, а тревога, приобретенная в детстве, доживает до преклонного возраста.

Проблемы перехода от одной субстанции (stuff) к другой можно было бы избежать, если бы все здесь было либо психиче­ским, либо физическим и рассматривались обе эти возможности. Некоторые философы пытались остаться в пределах мира сознания, утверждая, что реален лишь непосредственный опыт, и экспериментальная психология начиналась как попытка рас­крыть психические законы, управляющие взаимодействием между психическими элементами. Современные «интрапсихические» тео­рии психотерапии описывают, каким образом одно чувство приводит к другому (как, например, фрустрация вынашивает в себе агрессию), каким образом чувства взаимодействуют и каким образом чувства, вытесненные из сознания, пробиваются обратно. Комплементарная точка зрения, гласящая, что психиче­ская ступень в действительности материальна, отстаивалась Фрейдом, который верил, что физиология в конечном счете сможет объяснить весь механизм работы психического аппарата. В схо­жем ключе многие психологи физиологического направления продолжают свободно рассуждать о состояниях сознания, чув­ствах и тому подобном, полагая, что понимание их физической природы есть лишь вопрос времени.

Измерения мира сознания и переход из одного мира в другой действительно поднимают серьезные проблемы, но обычно ими можно пренебречь, и это может оказаться хорошей стратегией, так как важнейшее возражение ментализму совсем иного рода. Мир сознания мешает нам видеть поведение в качестве самоценного предмета рассмотрения. В психотерапии, например, отклоняющие­ся от нормы слова и поступки человека почти всегда рассматрива­ются просто как симптомы и сопоставляются с захватывающими драмами, помещаемыми в глубины сознания,- само поведение считается, конечно же, поверхностным явлением. В лингвистике и литературной критике то, что высказывает человек, почти всегда считается выражением каких-то идей или чувств. В политологии, теологии и экономике поведение обычно рассматривается в каче­стве материала, из которого выводятся установки, намерения, потребности и т.д. На протяжении более двадцати пяти столетий пристальное внимание было приковано именно к психической жизни, но лишь в последнее время была предпринята хоть какая-то попытка исследовать человеческое поведение как нечто большее, нежели простой побочный продукт.

Так же игнорируются и условия, функцией которых поведение является. Ментальное объяснение кладет конец любопытству. Мы можем наблюдать этот эффект в каком-нибудь случайном разговоре. Если мы кого-либо спрашиваем: «Почему вы пошли в театр?» и этот человек отвечает: «Потому что я чувствовал желание сходить», мы склонны воспринимать его ответ как род объяснения. Гораздо ближе к существу дела было бы выяснение того, что происходило, когда он ходил в театр в прошлом, что он слышал или читал о пьесе, которую он пошел посмотреть, и что в его окружении в прошлом и настоящем могло побудить его пойти (а не сделать что-то другое), но мы принимаем «я чувство­вал желание сходить» как род обобщения всего этого и не склонны расспрашивать о деталях.

Профессиональный психолог часто останавливается на этой же стадии. Прошло уже много времени с тех пор, как Уильям Джемс пытался исправить господствующую точку зрения на отношение между чувствами и поступком, утверждая, например, что убегаем мы не потому, что пугаемся, а пугаемся потому, что убегаем. Другими словами, то, что мы чувствуем, когда мы чувствуем страх, есть наше поведение - то самое поведение, которое, согласно традиционной точке зрения, выражает чувство и им объясняется. Но сколько было тех, кто, размышляя над аргументом Джемса, сумел заметить, что на деле здесь не было отмечено никакого предшествующего события? И никакое «потому что» не должно восприниматься всерьез. Никакого объяснения того, почему мы убегаем и чувствуем страх, предложено не было.

Независимо от того, считаем ли мы, что объясняем чувства или поведение, которое предполагается обусловленным чувствами, мы уделяем очень мало внимания предшествующим обстоятельствам. Психотерапевт узнает о предшествующей жизни пациента почти исключительно из воспоминаний самого пациента, на которые, как известно, нельзя полагаться, и он даже может утверждать, что значение имеет не то, что в действительности случилось, а то, что пациент вспоминает. В психоаналитической литературе насчиты­вается, наверное, не меньше ста упоминаний об ощущаемой тревоге на одно упоминание об эпизоде наказания, к которому должна восходить тревога. Мы даже как будто предпочитаем такие предшествующие истории, проверка которых нам недо­ступна. Сейчас, например, большой интерес проявляется к тому, что должно было произойти в ходе эволюции вида, чтобы объяснить человеческое поведение, и мы, кажется, рассуждаем с особой уверенностью именно потому, что о том, что произошло в действительности, можно лишь догадываться.

Не будучи в состоянии понять, каким образом или почему человек, которого мы видим, ведет себя так, а не иначе, мы приписываем его поведение какому-то человеку, которого мы не можем видеть, чье поведение мы также не можем объяснить, но о котором мы не склонны задавать никаких вопросов. Возможно, мы принимаем эту стратегию не столько из-за отсутствия интереса или способности, сколько из-за давнишнего убеждения в том, что большинство проявлений человеческого поведения не имеет никаких релевантных антецедентов. Функция этого внутреннего человека состоит в том, чтобы обеспечить какое-то объяснение, которое в свою очередь объяснения не получит. Дальше него никакие объяснения не идут. Он не является неким посредником между прошлыми событиями личной истории и настоящим поведением, он является серединой, из которой поведение эманирует. Он дает начало, порождает и созидает, и, делая все это, он остается божественным, каким его воспринимали и греки. Мы говорим, что он автономен с точки зрения науки о поведении, а это значит чудесен.

Эта позиция, конечно же, уязвима. Автономный человек служит для объяснения только тех вещей, которые мы еще не в состоянии объяснить иными путями. Его существование зависит от нашего невежества, и он естественным образом утрачивает свой статус, когда мы начинаем узнавать о поведении больше. Задача научного анализа состоит в том, чтобы объяснить, каким образом поведение человека как некой материальной системы соотнесено с теми условиями, в которых эволюционировал человеческий вид, а также с условиями, в которых существует данный индивид. Если здесь действительно нет никакого про­извольного или творческого вмешательства, эти события должны быть соотнесены, но на деле предполагать какое-либо вмешатель­ство нужды нет. Случайности (contingencies) борьбы за выжива­ние, ответственные за генофонд человека, должны порождать наклонности к агрессивным действиям, а не к чувству агрессии. Наказание, которому подвергается сексуальное поведение, изме­няет само это сексуальное поведение, и любые чувства, которые могут возникать при этом, являются в лучшем случае просто побочными продуктами. Наш век страдает не от тревоги, а от катастроф, преступлений, войн и других опасных и болезненных вещей, которым люди столь часто подвержены. Молодые люди бросают школу, отказываются идти работать и общаются лишь со своими сверстниками не потому, что чувствуют отчуждение, а потому, что порочным является социальное окружение в семьях, школах, на заводах и в прочих местах.

Мы можем, последовав примеру физики и биологии, обратить­ся непосредственно к отношению между поведением и окружением и пренебречь мнимыми опосредующими состояниями сознания. Физика не прогрессирует, присматриваясь к ликованию свободно падающего тела, а биология - к природе витальных духов; так же и нам, чтобы преуспеть в научном анализе поведения, нет необходимости пытаться раскрыть, чем же в действительности являются индивидуальности, состояния сознания, чувства, черты характера, планы, замыслы, намерения или иные принадлежности автономного человека.

Почему нам потребовалось столько времени, чтобы прийти к этому? На это есть свои причины. Объекты изучения физики и биологии не ведут себя совсем как люди, и в конечном счете довольно смешно говорить о ликовании падающего тела или об импульсивности снаряда; но люди ведут себя именно как люди, и внешний человек, чье поведение должно быть объяснено, может очень походить на внутреннего человека, чье поведение, как утверждается, его объясняет. Внутренний человек был сотворен по образу и подобию внешнего.

Более важная причина состоит в том, что нам кажется, будто внутреннего человека порой можно непосредственно наблюдать. Мы должны выдумать ликование падающего тела, но разве мы не в состоянии чувствовать свое собственное ликование? Мы действительно чувствуем вещи внутри себя, но мы не чувствуем вещей, которые были изобретены для того, чтобы объяснить поведение. Одержимый человек не чувствует владеющего им беса и даже может вообще отрицать существование бесов. Малолетний преступник не чувствует свою расстроенную индивидуальность. Разумный человек не чувствует своей разумности, интроверт - своей интровертности. (На деле утверждается, что эти измерения сознания или характера могут наблюдаться лишь при помощи сложных статистических процедур.) Говорящий не чувствует грамматических правил, которые он, как утверждается, применяет при составлении предложений, и люди говорили грамматически за тысячи лет до того, как что-либо узнали о существовании каких-то правил. Респондент вопросника не чувствует установок или мнений, которые приводят его к особому выбору пунктов. Мы действительно чувствуем определенные состояния своих тел, связанные с поведением, но, как отметил Фрейд, мы ведем себя точно так же и тогда, когда мы не чувствуем их: они - побочные продукты и их не следует путать с причинами.

Есть и гораздо более важная причина того, что мы столь 1Медленно отвергаем менталистские объяснения: им трудно было найти какие-либо альтернативы Очевидно, мы должны искать их во внешнем окружении, но роль окружения никоим образом нельзя считать ясной. История теории эволюции иллюстрирует эту проблему. До XIX века окружение мыслилось просто пассивной обстановкой, в которой множество различных видов организмов рождаются, воспроизводят себя и умирают. Никто не замечал, что окружение ответственно за то обстоятельство, что имеется множество видов (и это обстоятельство достаточно знаменатель­ным образом приписывалось некоему творческому Разуму). Трудность заключалась в том, что окружение действует неза­метно: оно не выталкивает и не вытягивает, оно отбирает. На протяжении тысячелетий истории человеческого мышления про­цесс естественного отбора оставался незамеченным, несмотря на его исключительную важность. Когда он в конце концов был открыт, он стал, конечно же, ключом к созданию эволюционной теории.

Воздействие окружения на поведение оставалось неясным на протяжении даже еще более длительного периода времени. Мы можем видеть, что организмы делают с окружающим их миром, когда они берут из него то, в чем нуждаются, или защищаются от его опасностей, но гораздо сложнее увидеть, что этот мир делает с ними. Первым, кто предположил, что окружение может играть активную роль в определении поведения, был Декарт, и он, очевидно, оказался способным на это предположение лишь потому, что получил одну явную подсказку. Ему было известно о неких автоматах в Королевских садах Франции, которые приводились в действие гидравлически, скрытыми от глаз клапанами. Как описывал это Декарт, люди, вступающие в сады, «обязательно наступают на некие плиты или камни, которые устроены таким образом, что если люди приближаются к купаю­щейся Диане, эти автоматы заставляют ее скрыться в розовых кустах, а если же люди пытаются преследовать ее, они заставляют выступить вперед Нептуна, угрожающего трезубцем». Эти фигуры были знаменательны именно тем, что вели себя как люди, и поэтому создавалось впечатление, что нечто, очень похожее на человеческое поведение, может быть объяснено механически. Декарт знал по подсказке: живые организмы могут двигаться по схожим причинам. (Он исключал человеческий организм, оче­видно, чтобы избежать религиозных споров.)

Взрывное (triggering) действие окружения стало называться «стимулом» -это латинское слово обозначает «стрекало», а дей­ствие на организм - «откликом», и вместе они, как считалось, составляли «рефлекс». Впервые рефлексы стали демонстрировать­ся на маленьких обезглавленных животных, например сала­мандрах, и весьма примечательно, что этот принцип подвергался нападкам на протяжении всего XIX века, потому что он, казалось, отрицал существование некоего автономного агента - «души спинного мозга»,- которому (прежде) приписывалось движение обезглавленного тела. Когда Павлов показал, как в результате дрессировки могут быть образованы новые рефлексы, родилась окончательно оформившаяся психология стимула - отклика, в рамках которой все поведение рассматривалось в качестве реакций на стимулы. Один из авторов выразил это таким образом: «Мы идем по жизни, подгоняемые тычками и хлыстом». Однако модель стимула - отклика никогда не была особенно убедитель­ной и она не решала основной проблемы, поскольку нечто вроде внутреннего человека все равно должно было быть изобретено для обращения стимула в отклик. Теория информации натолкнулась на ту же проблему, когда для обращения входа в выход потребовалось изобрести некий внутренний „процессор".

Воздействие провоцирующего (eliciting) стимула сравнительно легко наблюдать, и неудивительно, что декартова гипотеза длительное время занимала в теории поведения господствующие позиции; но то был ложный след, с которого только теперь сходит научный анализ. Окружение не только тычет и хлещет, оно отбирает. Его роль схожа с ролью естественного отбора, хотя и в совершенно ином временном масштабе, и по этой самой причине она и была упущена из виду. Теперь стало ясно: мы должны учитывать, что делает с организмом окружение не только прежде, но и после того, как он совершает отклик. Поведение оформляется и поддерживается своими последствиями. Как только этот факт осознается, мы получаем возможность сформу­лировать взаимодействие между организмом и окружением гораздо более всесторонним образом.

Налицо два важных результата. Один касается фундаменталь­ного анализа. Поведение, которое оперирует с окружением, чтобы произвести какие-то последствия («оперирующее» поведение), может быть изучено посредством моделирования окружений, в которых определенные последствия возможны по отношению к этому поведению. В ходе исследования возможности неуклонно становились все более сложными и одна за другой принимали те объяснительные функции, которые прежде отводились индивиду­альностям, состояниям сознания, чертам характера, замыслам и намерениям. Второй результат - практического характера: окружением можно манипулировать. Верно, что человеческий генофонд может изменяться лишь очень медленно, но изменения в окружении индивида имеют быстрые и драматические результа­ты. Технология оперирующего поведения, как мы увидим, уже достаточно развита, и она может оказаться под стать нашим проблемам.

Эта возможность, однако, поднимает другую проблему, которую необходимо решить, если мы собираемся воспользоваться своими достижениями. Мы продвинулись вперед, экспроприировав внутреннего человека, но он не ушел со сцены просто так. Он проводит своего рода арьергардные бои, для которых, к несча­стью, он в состоянии получить серьезные подкрепления. Он все еще важная фигура в политологии, праве, религии, экономике, антропологии, социологии, психотерапии, этике, истории, образо­вании, педагогике, лингвистике, архитектуре, городском планиро­вании и семейной жизни. В каждой из этих областей есть свой специалист, и у каждого специалиста есть своя теория, и почти в каждой теории автономия индивида не подвергается никакому сомнению. Внутреннему человеку нет серьезной угрозы со стороны данных, полученных с помощью случайного наблюдения или из исследований по структуре поведения, и во многих из этих областей рассматриваются лишь группы людей, в которых статистические или актуарные данные накладывают мало ограни­чений на индивида. Результат - огромный перевес традиционного «знания», которое должно быть исправлено или заменено неким научным анализом.

Особенное беспокойство причиняют две черты автономного человека. Согласно традиционной точке зрения человек свободен. Он автономен в том смысле, что его поведение не вызывается никакой причиной (uncaused). Он поэтому может считаться ответственным за то, что делает, и справедливо наказываться, если совершает проступок. Эта точка зрения вместе со связанной с ней практикой должна быть пересмотрена, коль скоро научный анализ вскрывает такие контролирующие отношения между поведением и окружением, о которых прежде никто не подозревал. Определенная доля внешнего контроля могла допускаться и рань­ше. Теологи признали тот факт, что действия человека должны предопределяться всеведующим Богом, а излюбленной темой греческих драматургов была неумолимая судьба. Ясновидцы и астрологи часто заявляют о своей способности предсказывать человеческие поступки, и на них всегда был спрос. Биографы и историки всегда выявляли некие «влияния» в жизни индивидов и народов. Народная мудрость и прозрения таких эссеистов, как Монтень и Бэкон, предполагают какой-то род предсказуемости в человеческом поведении, а статистические и актуарные свиде­тельства социальных наук указывают в том же направлении.

Автономный человек выживает перед лицом всего этого потому, что он - счастливое исключение. Теологи примирили предопределение со свободной волей, а греческая публика, взволнованная изображением неумолимой судьбы на сцене, вне театра чувствовала себя свободной. Весь ход истории поворачива­ет смерть какого-нибудь вождя или буря на море, а жизнь индивида полностью изменяют какой-нибудь наставник или любовная история, но ведь эти вещи случаются нес каждым и они не воздействуют на каждого одинаковым образом. Некоторые историки даже обратили непредсказуемость истории в доброде­тель. Актуарное свидетельство легко игнорируется; мы читаем, что сотни людей погибли в результате дорожных катастроф в праздничный уикенд, и беспечно пускаемся в путь, словно нас лично это совершенно не касается. Мало какая поведенческая наука воскрешает «призрак предсказуемого человека». Напротив, множество антропологов, социологов и психологов воспользова­лись своими экспертными знаниями как раз для того, чтобы доказать, что человек обладает свободой, целями и ответственно­стью. Если не очевидность, то хотя бы вера делала Фрейда детерминистом, но множество фрейдистов не испытывают никаких колебаний, заверяя своих пациентов в том, что они свободны выбирать между различными направлениями действия и в ко­нечном счете являются архитекторами своих судеб.

Эта спасительная лазейка понемногу начинает закрываться - по мере того как открываются новые свидетельства предсказуемо­сти человеческого поведения. Личное освобождение от полного детерминизма упраздняется по мере того, как прогрессирует научный анализ, особенно в том, что касается поведения индивида. Джозеф Вуд Крач (Krutch) признал актуарные факты, настаивая при этом на личной свободе: «Мы можем со значитель­ной долей точности предсказать, что множество людей отправится к морю в день, когда температура достигнет определенной отметки, и даже сколько прыгнет с моста... хотя ни меня, ни вас ничто не вынуждает делать что-либо подобное». Но он едва ли может подразумевать под этим, что те, кто отправится к морю, не отправятся по основательным причинам, или что обстоятельства жизни самоубийцы не имеют никакого значения для объяснения факта его прыжка с моста. Различие здесь остается обоснованным лишь до тех пор, пока такое слово, как «вынуждать», предполага­ет какой-то особенно бросающийся в глаза и насильственный образ контроля. Научный анализ, естественно, движется в направ­лении прояснения всех видов контролирующих отношений.

Подвергая сомнению контроль, осуществляемый автономным человеком, и демонстрируя контроль, осуществляемый окружени­ем, наука о поведении также, очевидно, подвергает сомнению и достоинство человека. Личность ответственна за свое поведение не только в том смысле, что она может быть осуждена или наказана в случае, если ведет себя дурно, но также и в том смысле, что ей можно доверять и восхищаться ее достижениями. Научный анализ переносит как доверие, так и осуждение на окружение, и после этого никакая традиционная практика уже не может быть оправдана. Это грандиозные изменения, и те, кто привержен традиционным теории и практике, естественно, сопро­тивляются им.

Имеется и третий вид затруднения. Когда на первый план начинает выдвигаться окружение, индивид, очевидно, оказывается подвержен новому виду опасности. Кто будет конструировать контролирующее поведение и с какой целью? Автономный человек предположительно контролирует себя сам, в соответствии с неким встроенным в него набором ценностей; он работает на то, что считает добрым. Но что сочтет добрым предположительный контролер и будет ли это добрым для тех, кого он контролирует? Утверждается, что ответы на вопросы такого рода отсылают, конечно же, к оценочным суждениям.

Свобода, достоинство и ценность - значительные вещи, и, к несчастью, они становятся все более решающими по мере того, как мощь технологии поведения становится более соразмеримой с теми проблемами, которые следует решать. Само изменение, которое принесло надежду на решение, ответственно за растущую оппозицию предложенному виду решения. Этот конфликт сам есть проблема человеческого поведения, и к нему следует подходить соответствующим образом. Наука о поведении далеко не так развита, как физика или биология, но ее преимущество в том, что она может пролить некоторый свет на свои собственные трудности. Наука есть человеческое поведение, и то же самое относится к оппозиции науке. Что произошло в человеческой борьбе за свободу и достоинство и какие проблемы возникают, когда научное знание оказывается способным принять участие в этой борьбе? Ответы на эти вопросы могут помочь расчистить путь для той технологии, в которой мы так остро нуждаемся.

Ниже эти предметы рассматриваются «с научной точки зрения», но это не означает, что читателю потребуется знать детали научного анализа поведения. Довольно будет одной лишь интерпретации. Природу такой интерпретации, однако, легко можно понять неверно. Мы часто говорим о вещах, которые не можем наблюдать или измерить с точностью, требуемой научным анализом, и в этом нам может серьезно помочь использование терминов и принципов, которые были разработаны в более точных условиях. Море в сумерки пылает ни на что не похожим светом, мороз рисует на оконном стекле диковинный узор, а суп не может загустеть в печи, и специалисты говорят нам, почему это так происходит. Мы можем, конечно, им возразить: у них нет «фактов» и то, что они говорят, не может быть «доказано», но тем не менее скорее оказываются правы они, нежели те, кому не достает экспериментальной основы, и они одни могут сказать нам, как двигаться дальше к более точному исследованию, если оно представляется того достойным.

Экспериментальный анализ поведения дает схожие преимуще­ства. Когда мы пронаблюдаем поведенческие процессы в контро­лируемых условиях, мы с большей легкостью можем отметить их в мире, простирающемся за стенами лабораторий. Мы можем идентифицировать значимые черты поведения и окружения и поэтому способны пренебречь незначительными, какими бы привлекательными они ни были. Мы можем отвергнуть традици­онные объяснения, если они были опробованы и не доказаны в экспериментальном анализе, а затем с неослабевающим любопытством двинуться в нашем исследовании дальше. Приво­димые ниже примеры поведения не предлагаются в качестве «доказательств» интерпретации. Доказательства следует искать в фундаментальном анализе. Принципы, использованные при интерпретации примеров, обладают такой вероятностью, которая отсутствовала бы в принципах, всецело выведенных из случайного наблюдения.

Текст часто будет казаться несостоятельным. Английский, подобно всем другим языкам, изобилует донаучными терминами, которых обычно хватает для целей случайного дискурса. Никто не косится на астронома, когда тот говорит, что солнце встает или что ночью звезды высыпают на небо, ибо было бы смешно настаивать, чтобы он всегда говорил, что солнце появляется над горизонтом по мере того, как земля обращается, или что звезды становятся видимыми, когда атмосфера прекращает преломлять солнечный свет. Все, что мы требуем,- это чтобы он дал какой-то более точный перевод, если в нем возникает надобность. Английский язык содержит значительно больше выражений, относящихся к человеческому поведению, чем к другим сторонам мира, и их технические альтернативы значительно менее известны. Поэтому использование случайных выражений с гораздо большей вероятностью вызовет нарекания. Может показаться непоследова­тельным просить читателя «держать нечто в уме», если его убеждали в том, что ум есть объяснительная фикция, или «рассмотреть идею свободы», если идея есть попросту своеобразный предшественник поведения, или говорить об «успокое­нии тех, кто страшится науки о поведении», если подразумевается лишь изменение их поведения в отношении подобной науки. Эта книга могла бы быть написана для какого-нибудь читателя-специалиста и без подобных выражений, но рассматриваемые нами вопросы важны для неспециалистов и должны обсуждаться нетехническим способом. Без сомнения, множество менталистских выражений, устоявшихся в английском языке, не могут быть переведены столь же строго, как «восход солнца», но приемлемые переводы все же достижимы.

Почти все важнейшие проблемы связаны с человеческим поведением, и они не могут быть разрешены при помощи лишь физической и биологической технологий. Что нам нужно - так это технология поведения, но мы задержались с развитием науки, которая могла бы дать подобную технологию. Одна из трудностей состоит в том, что почти все из того, что зовется поведенческой наукой, продолжает возводить поведение к неким состояниям сознания, чувствам, чертам характера, человеческой природе и тому подобному. Физика и биология когда-то следовали подобной же практике и смогли прогрессировать лишь после отказа от нее. Поведенческие науки задержались со своим изменением отчасти потому, что объяснительные сущности часто казались непосредственно наблюдаемыми, и отчасти потому, что трудно было найти какие-то иные виды объяснений. Важность окружения была очевидной, но его роль оставалась неясной. Оно не выталкивает и не вытягивает, оно отбирает, и эту функцию трудно раскрыть и проанализировать. Роль естественного отбора в эволюции была сформулирована лишь немногим более ста лет тому назад, а избирательная роль окружения в оформлении и поддержании поведения индивида только лишь начинает признаваться и изучаться. Когда же взаимодействие между окружением и индивидом становится понятным, то эффекты, которые прежде приписывались состояниям сознания, чувствам и чертам характера, начинают возводиться к таким условиям, которые можно смоделировать, и технология поведения может поэтому стать доступной. С,""

Но она не решит наши проблемы, пока не заменит собой традиционные донаучные воззрения, а эти последние имеют глубокие корни. Свобода и достоинство иллюстрируют эту трудность. Они являются собственностью автономного человека традиционной теории, и они существенны для практики, в рамках которой личность считается ответственной за свое поведение и получает поощрение за свои достижения. Научный анализ переносит как ответственность, так и достижения на окружение. Он поднимает также вопросы о «ценностях». Кто воспользуется этой технологией и с какими целями? Пока эти вопросы не разрешатся, технологию поведения будут продолжать отвергать, а вместе с ней и, возможно, единственный путь к решению наших проблем.

Теория какого-либо явления есть его объяснение, показывающее, каким образом оно вытекает из основ­ных положений определенной дедуктивной системы. Несмотря на некоторые эмпирические достижения, функциональной школе не удалось создать объясняю­щей теории, поскольку из основных посылок функциона­лизма, касающихся условий социального равновесия, нельзя вывести никаких определенных заключений. Когда самими функционалистами предпринимаются серьезные попытки по созданию такой теории, то оказывается, что их основоположения превращаются в психологические: эти положения о поведении людей, а не о равновесии обществ.

Мне вновь хотелось бы затронуть тему, обсуждение которой у многих из нас, в том числе и у меня, отняло много времени и сил. Проблема достаточно стара, но новое обращение к ней не вызывает у меня чувства неловкости, ибо до сих пор она остается нерешенной. Я думаю, что это наиболее важная теоретическая проблема в социологии. Поскольку сегодня у меня единственный случай сказать ex cathedra, то я не могу не позволить себе сказать что-нибудь ядовитое. Я думаю, что сейчас именно такой момент, когда можно быть ядовитым.

В начале 30-х годов в социологии сложилась определенная школа. Ее предшественниками, хотя, безусловно, не единственны­ми, были Дюркгейм и Рэдклифф-Браун. Я называю это школой, несмотря на то что далеко не все ее приверженцы следуют ее принципам; многие социологи добились крупных успехов на другом пути.

Обычно эту школу называют структурно-функциональной, или просто функционализмом. Данное направление господствовало на протяжении целого поколения. Теперь, мне кажется, возможности функционализма исчерпаны, и он стоит преградой на пути к пониманию социальных явлений. Почему это произошло?

Я начну с того, что напомню вам основные интересы и допущения функционализма, намеренно сопоставляя их с теми, которые им не изучались и были приняты без доказательства. Именно эти не поставленные в свое время вопросы ныне беспокоят функционализм. Если то, что я говорю, будет похоже на карикатуру, то вспомните, что карикатура всегда подчеркивает в личности наиболее характерные черты.

Во-первых, эта школа начала с исследования норм, т. е. утвер­ждений членов группы относительно того, как им следует себя вести и как они ведут себя в действительности в различных обстоятельствах. Особенно большое внимание она проявляет к связке (cluster) норм, названных ролью, и к связке ролей, названных институтом. Функционалисты не уставали говорить о том, что ими рассматривается институционализированное поведение и что единицей социального анализа является не действующий индивид, а роль. При этом никогда не задавался вопрос, почему существуют роли вообще.

Во-вторых, можно определить эмпирический интерес к взаимо­отношению ролей и взаимоотношению институтов как структурное направление работы функционалистов. Аналогичными вещами занималась социальная антропология, которая показывала, как в первобытном обществе сосуществуют различные институты; социология распространила эти принципы на современные обще­ства. Например, ею установлено, что нуклеарная семья, больше чем какая-либо другая форма родства, соответствует индустри­альному обществу. Но представители функционализма больше интересовались тем, каковы взаимоотношения институтов, нежели вопросом о причинах этих взаимоотношений. Вначале анализ имел тенденцию к статичности, поскольку это позволяло рассматривать социальную структуру общества как нечто стабильное. В послед­нее время функционалисты обратились к исследованию социаль­ных изменений, что заставило их вернуться к проблемам, которые раньше игнорировались. Если институт изменяется, то едва ли кто-нибудь может удержаться от вопроса: почему он изменяется в том, а не в ином направлении?

В-третьих, вообще говоря, функционалисты больше интересо­вались последствиями, чем причинами институтов, в особенности последствиями институтов для социальной системы как некоторо­го целого. Эти последствия рассматривались как функции институтов. Функционалисты никогда не уставали указывать на функции и дисфункции системы статусов, никогда не задавая себе вопросов о том, почему существованию такой системы придается столь большое значение и почему она должна иметь функции. Они особенно старались показать, что социальные институты обеспечи­вают равновесное состояние в обществе, которое находится в постоянном движении. Исходной моделью при этом послужила попытка Дюркгейма (в работе «Элементарные формы религиозной

жизни») показать, как религия первобытного племени помогает сохранять его единство.

Таковы эмпирические интересы функционализма. Поскольку в этом плане я сам принадлежу к функционалистам, постольку я буду ссориться с ними в последнюю очередь. Безусловно, одной из задач социолога является раскрытие норм, существующих в обществе. Хотя роль и не является действительным поведением, все же в некотором отношении это понятие оказывается полезным упрощением. Конечно, институты взаимосвязаны, и изучение этих взаимосвязей также является задачей социолога. Институты действительно имеют последствия в том смысле, что если дан один институт, то институты другого рода, по-видимому, не бесконечны в количественном отношении. Определенно, одной из задач социолога является установление влияний институтов и даже, хотя это и труднее сделать, выяснение, какие из них полезны, а какие вредны для общества как целого. Во всяком случае эмпирические интересы функционализма привели к большому числу хороших исследований. Вспомните о работах Мардока и других по проблемам межкультурных взаимосвязей институтов.

По мере своего оформления функциональная школа наряду с эмпирическими развивала и теоретические интересы. Теоретиче­ские и эмпирические интересы не обязательно связаны друг с другом - английская социальная антропология оставалась относительно эмпирической. Этого нельзя сказать об американских социологах, особенно о Т. Парсонсе, который претендовал на создание общей теории и всемерно подчеркивал ее важность.

Более того, у них имелась определенная теория. Американские социологи-функционалисты были последователями Дюркгейма и вполне серьезно воспринимали его знаменитое определение социальных фактов: «Поскольку их существенная характеристика заключается в том, что они обладают способностью оказывать влияние в качестве внешних факторов на сознание индивидов, постольку они не выводятся из индивидуального сознания, и, следовательно, социология не выводится из психологии». Дюркгейм был великим человеком, поэтому в его работах можно найти утверждения, имеющие совершенно иной смысл, но в данном случае мы имеем дело с карикатурным утверждением, которое рассматривается совершенно однозначно. Если не на словах, то на деле функционалисты полностью восприняли Дюркгейма. Их фундаментальная единица - роль - оказалась социальным фактом в дюркгеймовском смысле. А их теоретическая программа предполагала, что социология должна быть независимой наукой. Именно в этом смысле утверждалось, что положения социологии не выводятся из каких-то других социальных наук, в том числе и из психологии. Следовательно, это означало, что общие положения социологии не относились к поведению «индивидуаль­ных сознаний», или, как я бы сказал, к людям, а относились к обществу или другим социальным группам как таковым.

Интересно, что функционализм потерпел поражение не в области эмпирических интересов, а там, где он больше всего собою гордился - в области общей теории. Но здесь я буду очень осторожным. В последнем президентском послании К. Девис утверждал, что все мы являемся функционалистами, и в некото­ром смысле он совершенно прав. Но в этой статье говорится о функциональном анализе, при помощи которого можно выяснить, чем один институт отличается от других аспектов социальной структуры. В этом состоит эмпирическая программ-а функционализма. Поскольку всех нас обучали пользоваться функциональным анализом, постольку мы функционалисты. Но функциональный анализ как метод не идентичен функционализму как теории. И если все мы функциональные аналитики, то, конечно, далеко не все мы функциональные теоретики. Лично я к ним не принадлежу.

Единственная обязанность теории - объяснять. Эволюци­онная теория объясняет, почему и как происходит эволюция. Для того чтобы зафиксировать влияние институтов и их взаимосвязь, не нужно объяснять, почему эти взаимосвязи являются такими, каковы они есть. Практически, а не в философском смысле вопрос заключается не в том, законно ли рассматривать роль как основную единицу анализа, и не в том, существуют ли институты реально, а в том, привела ли теоретическая программа функциона­лизма к объяснению социальных явлений, включая результаты самого функционального анализа. Вопрос не в том, мог ли достичь этого функционализм, а в том, достиг ли он этого сегодня. Думаю, что на этот вопрос надо ответить отрицательно.

Несмотря на разговоры о теории, функционалистам никогда не удавалось ясно определить, что же такое теория. А это нужно было бы сделать. Но в их оправдание можно привести то соображение, что на этот вопрос философия науки прежде не давала столь ясного ответа, какой мы сейчас имеем. Но даже тогда функционалисты могли сделать больше, чем они сделали. Сегодня мы должны прекратить разговоры со студентами о социологической теории до тех пор, пока не объясним, что же такое теория.

Теория какого-либо явления состоит из ряда положений, каждое из которых устанавливает некоторое отношение между свойствами природы. Но далеко не каждое предложение может рассматриваться как такое положение. Положения не состоят из определений этих свойств: построение концептуальной схемы является необходимой частью теоретической работы, но не самой теорией. Никакое положение не может просто говорить о том, что между этими свойствами существует некоторое отношение. Вместо этого если меняется одно из свойств, то следует по меньшей мере определить, что должно измениться в другом свойстве. Если отсутствует одно из свойств, то отсутствует и другое свойство; или если увеличивается значение одного из свойств, то то же самое происходит и с другим свойством. Эти свойства как переменные могут носить вероятностный характер.

Рассмотрим известный пример - утверждение Маркса о том, что экономическая организация общества определяет природу всех его других институтов. Это положение является исключитель­но полезным принципом исследования. Здесь говорится: «Ищите социальные последствия экономического изменения, и если вы будете искать их, то, конечно, найдете!» Но это не тот тип положения, который может войти в теорию. Ибо само по себе оно говорит только то, что если произойдут изменения в экономиче­ском базисе, то обязательно произойдут некоторые изменения в социальной надстройке без всякого предположения относитель­но того, каковы будут эти изменения. Большинство положений социологии, претендующих на то, чтобы считаться теоретически­ми, напоминают это утверждение Маркса, хотя очень немногие теоретики это понимают. И в то время как мы постоянно спрашиваем, каким образом теория руководит исследованием, мы забываем, что многие утверждения, подобно вышеупомянутому, являются хорошими исследовательскими принципами, не являясь при этом хорошей теорией.

Для того чтобы построить теорию, положения должны принять форму дедуктивной системы. Некоторые из положений, обычно называемых положениями низшего уровня, должны быть объясне­ны. Примером этого служит утверждение о том, что чем более индустриальным является общество, тем более организация родства стремится принять форму нуклеарной семьи. Другие положения являются или общими положениями, или утверждени­ями о частных условиях. Общими эти положения называются потому, что они входят в другую, возможно не одну, дедуктивную систему, кроме той, о которой идет речь. Действительно, то, что мы часто называем теорией, представляет собой комплекс де­дуктивных систем, исходящих из одних и тех же общих положе­ний, но имеющих различные объяснения (explicanda). Кардиналь­ное условие состоит в том, чтобы каждая система была де­дуктивной. Это значит, что положения низшего порядка следуют в качестве логических выводов из основных положений при определенных условиях. Причина, в силу которой определенные положения, подобно марксову, не могут стать теоретическими, заключается в том, что из них логическим путем не могут быть получены определенные выводы. Когда положения низшего порядка следуют логически, то говорят, что они объяснены. Объяснение явления есть его теория. Теории нет или это не теория до тех пор, пока нет объяснения.

Можно определить свойства и категории, но еще не иметь теории. Можно установить существование отношений между свойствами - и это не будет теорией. Можно говорить о том, что изменение одного свойства ведет к определенному изменению другого. Однако и это еще не будет теорией. До тех пор, пока мы не имеем положений, устанавливающих отношения между свой­ствами и образующих некоторую дедуктивную систему, - до тех пор, пока мы не имеем этих условий, мы не имеем теории. Большинство из наших споров по поводу теории оказались бы бесполезными, если бы мы спросили себя, существует ли теория, о которой можно было бы спорить.

Теоретические усилия функционализма никогда не приближа­лись к этим условиям. Даже если функционалисты всерьез попытались бы достигнуть их, чего они, впрочем, никогда не делали, то я думаю, что их все же должна была бы постигнуть неудача. Трудность состоит в наиболее характерных общих положениях функционализма. Положение еще не функционально потому, что в нем используется слово функция. Утверждение о том, что определенный институт функционален для отдельных индивидов в том смысле, что отвечает их потребностям, еще не является специфическим для функционализма. Оно принадлежит к классу психологических положений. Не является специфическим для функционалистов и положение о том, что один институт есть функция другого в квазиматематическом смысле этого понятия. Этими утверждениями пользуются не только функционалисты, но и другие теоретики подобно мне. Специфические общие положения функциональной теории в социологии имеют следующую форму: «Если социальная система - любая социальная система - должна сохраниться или остаться в равновесии, то она должна обладать институтами типа X». Например, для своего выживания или поддержания равновесия общество должно обладать институ­тами для разрешения конфликтов. Общими положениями такого типа функционалисты пытаются удовлетворить требование Дюркгейма относительно подлинной независимости социологической теории.

Проблема была и остается в том, чтобы на основе этих общих положений сконструировать дедуктивную систему. Возьмем тер­мины равновесие и выживание. Если теоретик остановился на «равновесии», то у него не будет достаточно определенного критерия социального равновесия, особенно «динамического», или «движущегося», критерия, достаточно определенного для того, чтобы логически вывести что-либо специфическое из положения, содержащего этот термин. Ниже я приведу пример этого. Когда общество не находилось в состоянии равновесия? Если теоретик остановится на понятии «выживание», то он обнаружит с удивле­нием, что оно столь же трудно поддается определению. Например, сохраняется ли Шотландия как общество или нет? Несмотря на то что в течение долгого времени эта область была объединена с Англией, тем не менее здесь еще сохранилось некоторое своеобразие правовых и религиозных институтов. Если теоретик берет «выживание» в строгом смысле и говорит, что общество не сохраняется, когда все его члены умирают, не оставляя потомства, то он сталкивается с новыми трудностями. Насколько нам известно, только очень немногие общества такого типа обладали всеми теми институтами, о которых функционалисты говорят как о необходимых для выживания. Рассматриваемое доказательство является по меньшей мере эмпирически истинным для функцио­нальных положений. Конечно, функционалисты имели право утверждать: «Если общество должно выжить, то его члены не могут умереть все сразу». Это была бы чистая правда, но она мало что давала бы для получения знаний о социальных характеристи­ках сохраняющихся обществ.

Фактически то же самое можно сказать и о других положениях функционализма. Даже если бы утверждение, подобное следую­щему: «Для того чтобы выжить, общество должно обладать институтами для решения конфликтов», было истинным и верифи­цируемым, оно мало бы что дало для объяснения. Из этого положения может быть выведен факт, что если данное общество сохранялось, то оно обладало определенными институтами для решения конфликтов. Этим объясняется сам факт, но не объясняется, почему общество обладает институтами для решения конфликтов именно данного рода, почему, например, в англо­саксонском суде издавна существует институт присяжных. На этом примере мне хотелось бы показать, что социология должна объяснять действительно существующие черты реальных обществ, а не только обобщенные черты общества вообще.

Я не думаю, что представители функциональной школы могли бы построить теории, которые были бы одновременно и де­дуктивными системами, отправляясь от своих общих положений. Более того, они сами так не думали. Некоторые из них, сознавая, вероятно, ограниченность своих позиций, стали разрабатывать теорию в другом направлении. Их утверждения ограничивались и исчерпывались рядом функциональных проблем, стоящих перед любым обществом, с тем чтобы выработать сложный набор категорий, с помощью которых могла бы анализироваться социальная структура. Другими словами, они создавали концепту­альную схему. Но анализ - это не объяснение, а концептуальная схема - не теория. Им удалось избежать трудностей при установлении связей между категориями, но большинство из них напоминало вышеприведенное положение Маркса: подобный тип утверждений не может принадлежать к дедуктивной системе. Ни из положений низшего порядка, ни из положений более высокого порядка выводы не могут быть получены логическим путем. В этих условиях никак нельзя было говорить о том, в какой степени можно оспаривать выбор функциональных проблем и категорий. То, что действительно было сделано функционалистами, оказалось не теорией, а просто новым языком для описания социальной структуры, одним из множества возможных языков; и большин­ство работ, по их мнению теоретических, заключалось в том, чтобы показать, как слова других языков, в том числе и обыденного, могут быть переведены на язык функционализма. Например, то, что другие люди называют «обеспечением средств к жизни», функционалисты называют «достижением цели». Но именно дедукция, а не перевод составляет суть теории.

Я уже говорил, что вопрос заключается не в том, могут ли вообще функциональные теории быть настоящими теориями, так как есть науки, обладающие настоящими функциональными теориями. Вопрос состоит скорее в том, чтобы выяснить, насколько успешны эти частные усилия. Если теория есть объяснение чего-либо, то функционализм в социологии, очевидно, потерпел неудачу. Беда его не в том, что он обладает ошибочной теорией, а в том, что ее у него нет.

На этом кончается разгромная часть обзора. Теперь я попыта­юсь показать, что более успешная попытка объяснить социальные явления принадлежит теориям, отличающимся от функциональ­ных своими общими положениями, как раз теми, от которых функционалисты пытались уйти. Я попытаюсь показать это по отношению к тем явлениям, которые функционалисты брали без доказательств, и к тем связям, которые они устанавливали эмпирическим путем. Я даже попробую показать, что когда функционалисты подходили к задаче объяснения серьезно (иногда они занимались этим), то в их работе появлялся другой тип теории, не осознанный ими.

Снова и снова функционалисты настаивали на том, что минимальной единицей социального анализа является роль, состоящая из комплексов норм. Недавно Дж. Коулмен писал: «...для социологов характерно брать в качестве исходной точки социальную систему, в которой существуют нормы, а индивиды в значительной степени управляются этими нормами. В этом плане нормы выступают в качестве регуляторов социального поведения, и таким образом легко обходится трудная проблема, поставленная еще Гоббсом». Конечно, проблема Гоббса - почему нет войны всех против всех - существует до сих пор.

Короче говоря, почему же вообще нормы существуют? Ответ Коулмена сводится в том случае, который он рассматривает, к тому, что нормы возникают из действий людей, рационально рассчитывающих свой интерес в будущем в связи с другими людьми, действующими таким же образом. Он пишет: «Централь­ный постулат относительно поведения заключается в следующем: каждое действующее лицо будет пытаться распространить свою власть на те действия, в которых оно больше всего заинтересова­но». Исходя из этого постулата, Коулмен констатирует де-Дуктивную систему, объясняющую, почему действующие лица усваивают определенный вид норм при данных обстоятельствах.

Я не хочу обсуждать здесь спорный вопрос о рациональности. Я не хочу выяснять, с какого типа общего положения начинает Коулмен. Как он сам признает, оно напоминает основное допущение экономистов, хотя личный интерес здесь не сводится к материальным интересам, которые обычно рассматриваются экономистами. Допущения Коулмена близки к психоанализу, хотя здесь они могут звучать в следующей форме: чем ценнее вознаграждение деятельности, тем более вероятно, что человек будет выполнять эту деятельность. Конечно, это не принадлежит к типично функциональным положениям в социологии: это утверждение не относительно условий равновесия в обществе, а относительно поведения индивидов.

И снова, если нормы существуют, то почему человек согласен с ними? Давайте пренебрежем тем фактом, что многие люди не соглашаются с нормами или недостаточно индифферентно отно­сятся к ним, и предположим, что все следуют нормам. Но почему они поступают так? Ответ функционалистов состоит в том, что люди «интериоризуют» ценности, заключенные в норме? Но «интериоризация» - это всего лишь слово, а не объяснение. Насколько это касалось их теории, функционалисты брали факт следования нормам без специального доказательства. Таким образом, они совершили ошибку, на которую давно указал Малиновский в книге, теперь мало читаемой социологами. Она состояла в том, что первые исследователи первобытных обществ предположили, что согласие с нормами является предметом «...автоматического молчаливого согласия, инстинктивного подчи­нения каждого члена племени его законам...» Другой ответ, данный Малиновским, заключается в том, что подчинение нормам «обычно вознаграждается в соответствии со степенью его безупречности, в то время как неподчинение оборачивается против нерадивого члена». Короче, этот ответ очень похож на то, что говорят Коулмен и другие психологи. Позднее Малиновский добавил замечание, которое заставляет задуматься: «Истинная проблема заключается не в том, как человеческая жизнь подчиняется правилам - она просто им не подчиняется, реальная проблема состоит в том, как правила приспосаблива­ются к жизни...»

Остается вопрос, почему члены определенного общества находят одни, а не другие результаты своих действий достойными награды, особенно, когда некоторые из таких результатов кажутся далекими от «естественно» вознаграждаемых. В этом состоит реальная проблема «интериоризации» ценностей. Объяснение этого дано далеко не во всех явно социологических положениях, а только в положениях психологической теории обучения (усвоения).

Функционалисты проявляли большой интерес к взаимоотноше­ниям институтов, и одно из достоинств этой школы состоит в анализе многих из этих отношений. Но задача науки не сводится к этому; наука призвана объяснить, почему эти взаимоотношения таковы, какими они являются. Возьмем утверждение о том, что родственная организация в индустриальных обществах стремится стать тем, что называется нуклеарной семьей. Я не могу дать сколько-нибудь полного объяснения, но я могу, так же как и вы, предложить начало этого объяснения. Некоторые создавали фабрики потому, что, поступая так, они рассчитывали на получение большого материального вознаграждения именно за этот, а не другой тип поведения. Другие люди по тем же соображениям шли работать на эти фабрики. Поступая таким образом, они вынуждены были отказываться (хотя бы только из-за недостатка времени) от поддержания широких родственных связей, которые были источниками поощрения, ибо во многих аграрных обществах помощь в работе зависела от количества родственников в семье. В связи с этим нуклеарная семья стремилась ассоциироваться с заводской организацией, и такое объяснение этой ассоциации обусловливается положениями о по­ведении человека как такового. Эти отношения объясняются не потребностями общества, а потребностями людей.

Результатом постоянного интереса функционалистов к изуче­нию институтов, в особенности для социальной системы как целого, явилось рассмотрение функций и дисфункций системы статусов. Изредка функционалисты спрашивали, почему системы статусов должны занимать столь видное место в анализе. Некоторые теоретики рассматривали возникновение явлений, подобных системам статусов, как доказательство утверждения Дюркгейма о несводимости социологии к психологии. Важным оказывается не сам факт возникновения, а то, как это возникнове­ние должно быть объяснено. Одним из достижений социологии малых групп является объяснение того, как возникает система статусов, конечно, в малом масштабе, в процессе взаимодействия между членами группы. Оно основывается на психологических положениях. Никаких функциональных положений при этом не требуется. Действительно, теоретический вклад социологии малых групп заключается в обнаружении того, как виды микроскопиче­ских переменных, обычно игнорируемых социологами, могут объяснить некоторые ситуации, обычно игнорируемые психолога­ми.

Какие же выводы можно извлечь из этого? Если функционали­сты берут сами явления без доказательства, подобно нормам, если сами взаимоотношения, которые они эмпирически обнаруживают, могут быть объяснены с помощью дедуктивных систем, осно­ванных на психологических допущениях, то получается, что общие объясняющие принципы даже в социологии являются не социоло­гическими, как хотелось бы этого функционалистам, а психологи­ческими, относящимися к поведению человека, а не к поведению общества. По аналогии с другими науками этот аргумент сам по себе не подрывает достоверности функциональной теории. Напри­мер, термодинамика формулирует положения об агрегатах, которые сами являются истинными и общими, хотя в свою очередь они могут быть объяснены в статической механике при помощи положений о составляющих этих агрегатов. Вопрос состоит в том, существует ли подобная ситуация в социологии. Что касается положений функционализма, относящихся к социальным агрега­там, то здесь такой ситуации не существует, ибо эти положения не представлены как истинные и всеобщие.

Следующим моим утверждением будет то, что даже право­верные функционалисты при попытке объяснить некоторое типы социальных явлений пользуются, не отдавая при этом себе отчета, нефункциональными приемами. В частности, это становится ясным из их работ по социальному изменению.

Социальное изменение стало искомой проверкой теории с тех пор, как исторические документы стали предпосылкой для изучения этого предмета. Вне истории социолог может установить сравнительные взаимоотношения институтов, но едва ли он способен объяснить, почему данные отношения должны быть именно такими. Из исторических документов может быть получена информация, подтверждающая объяснение. Одно из простейших обвинений функциональной школы сводится к тому, что она не имеет дела с социальным изменением, что ее анализ ограничен социальной статикой. В последние годы некоторые функционали­сты предприняли попытку показать несправедливость этого обвинения. Для доказательства они выбрали процесс диффе­ренциации в обществе, например процесс роста профессиональной специализации. Как всегда, вопрос касается не самого факта дифференциации - несомненно, общая традиция истории лежала в этом направлении, а его объяснения.

В частности, хороший пример новой тенденции в развитии функционализма представляет собой книга Нейла Смелсера «Социальное изменение в промышленной революции: приложение теории к английской хлопчатобумажной промышленности 1770- 1840 гг.» (1959). Книга интересна не только с точки зрения моих целей, но очень хороша и сама по себе. В ней дается огромная, хорошо организованная информация и предпринимается попытка объяснить те изменения, о которых идет речь. Самым забавным в этой книге является то, что объяснение, к которому в действи­тельности прибегает Смелсер как хороший ученый, ничего общего не имеет с функциональной теорией, ибо она не является теорией вообще. Объяснение здесь строится на основе теории иного и лучшего типа.

Начинает Смелсер как подлинный функционалист. Социальная система, понимаемая им как одна из видов систем действия, характеризуется следующим образом: «Социальная система... состоит из сети взаимосвязанных ролей, коллективов и т. д. Важно помнить, что роли, коллективы и т. д., а не индивиды являются единицами анализа в этом последнем случае». Более того, «все системы действия управляются принципом равновесия. В соответ­ствии с преобладающим типом равновесия процесс приспособлений протекает в определенном направлении: если равновесие устойчиво, то единицы стремятся вернуться к своей исходной позиции; если равновесие неполно, то только некоторые из единиц нуждаются в приспособлении; если равновесие неустойчиво, то появляется тенденция к изменению через взаимное приспособле­ние к новому равновесию или к всеобщей дезинтеграции». Наконец, «все социальные системы подвержены этим четырем функциональным требованиям, которые должны более или менее удовлетворяться, если система должна остаться в равновесии» (с. 10-11). Заметьте, что при помощи этого аргумента все социальные системы, даже те, которые находятся в состоянии дезинтеграции, оказываются равновесными. Несмотря на то что дезинтегрированные системы находятся в нестабильном равнове­сии, они все еще равновесны. В связи с этим такие системы более или менее удовлетворительно выполняют четыре функциональных требования. Вот насколько полезной может быть дедуктивная система в социальных науках. Если говорить более серьезно, то определения равновесия оказываются настолько широкими, что при их помощи можно протащить любой вывод, который только заблагорассудится сделать исследователю.

Несмотря на то что Смелсер пользуется этой теорией для объяснения, при последующих разработках она является просто вывеской. Когда дело доходит до объяснения нововведений в английской хлопчатобумажной промышленности, особенно введения прядильных и ткацких машин, то Смелсер забывает о своем функционализме. Суть его действительного объяснения лежит в семи пунктах, фиксирующих протекание процесса. «Процесс промышленной дифференциации проходит следующие этапы:

1) неудовлетворенность достигнутым уровнем производитель­ности промышленности или ее отраслей и ощущение возможности достичь более высокого уровня производительности;

2) соответствующие симптомы нарушения (беспокойства) в форме «неприспособленных» негативных эмоциональных реакций и «нереалистических» стремлений некоторых элементов населения» (с. 29).

Я не буду приводить здесь остальные пять пунктов, поскольку все они могут быть рассмотрены аналогичным образом. Я думаю, что все они содержат в себе хорошее объяснение нововведений в промышленной революции хлопчатобумажного производства. Но к какому типу объяснения принадлежит все это? Это все что угодно, но только не функциональное объяснение. Где здесь место ролям как фундаментальным единицам социальной системы? Где четыре функциональных требования? Об этом не сказано ни одного слова. О чем же вместо этого идет речь? Речь идет о неудовлетворенности, о чувстве возможности, эмоциональных реакциях и стремлениях. Но кто или что является носителем этих чувств? Может ли роль быть неудовлетворенной или эмоциональ­ной? Нет, Смелсер сам говорит, что чувствуют и ощущают «различные элементы населения». Если называть вещи своими именами, то придется признать, что различные «элементы населения» означают людей. Каких людей? Значительная часть их занята на производстве и в продаже хлопчатобумажной одежды. Чем они не удовлетворены? Отнюдь не тем, что называется «достижениями производительности в промышленности». Хотя некоторые государственные деятели определенно интересовались тем влиянием, которое оказывала данная отрасль промышленности на благосостояние Великобритании, мы опять-таки под безжало­стным давлением фактов вынуждены признать, что люди, о которых идет речь, больше всего интересовались своей собственной выгодой. Так давайте же вернем человека и придадим ему немного жизненности. Самому Смелсеру принадлежит важнейшее заявление: «В Ланкашире в начале 60-х годов XVIII века активно обсуждался вопрос о возможностях разбогатеть благодаря полезному изобретению». Короче говоря, люди, о кото­рых идет речь, действовали по мотивам личного интереса. И все же не всякий личный интерес является эгоистическим и, конечно, не все нововведения промышленной революции могут быть приписаны себялюбию.

Действительное объяснение Смелсером технических нововведе­ний в хлопчатобумажном производстве может быть сведено к следующей дедуктивной системе. Я остановлюсь на наиболее очевидных пунктах:

1) чем более значимо поощрение деятельности, тем вероятнее выполнение этой деятельности;

чем больше возможность поощрения, тем вероятнее выполнение этой деятельности;

высокий спрос на хлопчатобумажные ткани и низкая производительность труда приводили к тому, что люди, занятые в хлопчатобумажной промышленности, воспринимали развитие и внедрение облегчающих труд машин как поощрение, выражающееся в увеличении прибыли;

4) существующее состояние технологии приводило к тому, что усилия, направленные на развитие техники, облегчающей ручной труд, рассматривались как условие, приводящее к успеху;

поэтому в высшей степени вероятно, что в силу обстоятельств, изложенных в пунктах 1 и 2, эти люди пытались развивать технику, облегчающую ручной труд;

поскольку они хорошо знали технологию, постольку вполне вероятно, что и их усилия должны были увенчаться успехом, и некоторые из них действительно оказались успешными.

За этими первыми шагами последовали другие, такие как организация фабрик и увеличение разделения труда. Для этих дальнейших шагов не требуется никакого другого типа объясне­ния: положения, подобные пунктам 1 и 2, которые я называю ценностными положениями и положениями успеха, будут действо­вать и здесь. Дальнейшие положения понадобятся нам для описания эффекта фрустрации, который определенно последовал за некоторыми нововведениями, создавая «негативные эмоцио­нальные реакции», указанные Смелсером в пункте 2.

Я должен снова вернуться к этому типу объяснения. Это объяснение является психологическим (пункты 1 и 2), потому что положения такого типа устанавливаются и проверяются психоло­гами, поскольку это относится к поведению людей, а не к условиям равновесия в обществе или других социальных группах как таковых. Эти положения являются общими, так как они проявляются во многих - и, я думаю, во всех - дедуктивных системах, которые занимаются объяснением социального поведе­ния. Этим не предполагается, что люди в своем конкретном поведении похожи друг на друга. Они могут быть вынуждены к различным способам поощрения. Но тот способ, который определяет этот выбор, сам по себе должен быть объяснен с помощью психологических положений. Дело не в том, что их ценности являются материальными, а в том, что стремление к нематериальным ценностям осуществляется по тем же законам, что и стремление к материальным. Дело не в том, что они являются изолированными или несоциальными, а в том, что законы человеческого поведения не изменяются только потому, что другое лицо, а не физическая среда, является источником поощрения. Не предполагается также, что при помощи психологи­ческих положений будет объяснено все социальное. Конечно, мы не объясним всего, но наши неудачи будут приписаны не самим положениям, а недостаточности фактической информации или того интеллектуального механизма, которым мы пользуемся, хотя электронно-вычислительная техника и поможет нам здесь. Не может быть и речи о психологическом редукционизме, хотя мне и казалось, что он здесь имел место. Ведь редукция предполагает наличие общих социологических положений, которые могут быть сведены к психологическим. Теперь я подозреваю, что не существует общих социологических положений, которые хорошо согласовались бы со всеми обществами или социальными группами как таковыми, и что общие положения социологии на самом деле являются психологическими.

Мое утверждение заключается в следующем: что бы мы ни говорили по поводу наших теорий, когда мы серьезно пытаемся объяснить социальные явления при помощи конструирования не самых четких дедуктивных систем, фактически мы обнаруживаем, признаем мы это или нет, факт использования того, что я назвал психологическими объяснениями. Едва ли нужно говорить о том, что наши действительные объяснения и являются нашими действительными теориями.

Я был бы несколько несправедлив к таким функционалистам, как Смелсер и Парсонс, если бы предположил, что они не поняли простого факта существования людей. Так называемая теория очень хорошо начинается с парадигмы, в которой рассматривается поведение двух личностей, когда они санкционируют друг друга, т.е. один вознаграждает или наказывает действия другого. Но как только начало было положено, авторы стали пренебрегать им. Как только теория действия была приложена к обществу, оказалось, что в нем совсем нет действующих лиц и едва ли есть какое-либо действие. Причина этого заключалась в том, что система личности была отделена от социальной системы и предполагалось иметь дело только с последней. Именно система личности обладает «потребностями, стремлениями, навыками и т. д.». Личностная система (личность) не является частью социальной системы, но лишь соответственно обменивается с ней, обеспечивая, например, духовную мотивацию. Это один из видов ячеек, в которую вы входите, если представить теорию как ряд таких ячеек. Любой автор портит свой стиль под влиянием функционализма. Лучшие из писателей будут писать тяжеловесно, если их проблемы не сформулированы достаточно отчетливо. Если теоретик будет рассматривать свою проблему со стороны, как одно из кон­структивных объясняющих положений, а не как ряд категорий, то он начнет понимать, что личностное и социальное не должно быть разделяемо. Поступки человека, которые мы рассматриваем как проявления его личности, не отличаются от тех его поступков, которые вместе с действиями других индивидов создают специаль­ную систему. Это два идентичных ряда действий. Теоретик осознает это, когда поймет, что один и тот же ряд положений, включая ценностные положения и положения успеха, необходим как в личностных, так и в социальных явлениях.

Если социология - наука, то она должна серьезно отнестись к той задаче, которая стоит перед любой наукой, а именно: объяснить полученные эмпирические данные. Любое объяснение есть теория, и как таковое оно существует в форме дедуктивной системы. Несмотря на все разговоры о теории, функционалисты не относятся к этой проблеме достаточно серьезно. Они не задаются вопросом, чем была их теория, и никогда не создавали функциональной теории, которая фактически могла быть объяснением. Я не уверен, что можно было бы достигнуть такого состояния, начав, как это делали функционалисты, с положения о социальном равновесии, положения, из которого не могут быть выведены определенные заключения в дедуктивной системе. Если и предпри­нимались попытки создания теорий, способных объяснить соци­альные явления, то оказывалось, что их общие положения касались не условий равновесия в обществе, а поведения людей. Это в значительной степени характерно для многих хороших функционалистов, хотя они вряд ли признаются в этом. Свои психологические объяснения они держат в столе и вытаскивают их подобно тому, как вытаскивают бутылку виски, когда в ней возникает потребность. Мое предложение заключается в том, чтобы привести в соответствие все то, что мы говорим о теории, с тем, что мы действительно делаем, и ¥ак#м образом положить конец нашему интеллектуальному лицемерию. Это объединило бы нас с другими социальными науками, чьи действительные теории весьма похожи на наши собственные, и, таким образом, это усилило бы наши ряды. Так сделаем же это и ради наших студентов. Иногда мне кажется, что в начале обучения они в большей степени понимают реальную природу социальных явлений, чем в конце его, и что наши двусмысленные разговоры убивают их природную мудрость. Наконец, я должен признать, что все сказанное здесь кажется мне довольно очевидным. Но почему мы не можем относиться всерьез к очевидному?

Поведенческая концепция рассматривает личность как систему реакций на различные стимулы (Б.Скиннер, Дж. Хоманс и др.). Отдельную линию в развитии бихевиоризма представляет система взглядов Б. Скиннера, выдвинувшего теорию, оперантного бихевиоризма. Его механистическая концепция поведения и разработанная на ее основе технология поведения, используемая в качестве орудия управления поведением людей, получили широкое распространение в США и оказывают влияние и в других странах, в частности в странах Латинской Америки, как инструмент идеологии и политики.

В соответствии с концепцией классического бихевиоризма Уотсона Скиннер исследует поведение организма. Сохраняя двучленную схему анализа поведения, он изучает только его двигательную сторону. Основываясь на экспериментальных исследованиях и теоретическом анализе поведения животных, Скиннер формулирует положение о трех видах поведения: безусловнорефлекторном, условно-реф лекторном и оперантном. Последнее и составляет специфику учения Б. Скиннера.

Безусловно рефлекторный и условно-рефлекторный виды поведения вызываются стимулами (S ) и называются респондентным, отвечающим поведением. Это реакция типа S. Они составляют определенную часть репертуара поведения, но только ими не обеспечивается адаптация к реальной среде обитания. Реально процесс приспособления строится на основе активных проб - воздействий животного на окружающий мир. Некоторые из них случайно могут приводить к полезному результату, который в силу этого закрепляется. Такие реакции (R ), которые не вызываются стимулом, а выделяются («испускаются») организмом и неко торые из них оказываются правильными и подкрепляются, Скиннер назвал оперантными. Это реакции типа R. По Скиннер, именно эти реакции являются преобладающими в адаптивном поведении животного: они являются формой произвольного поведения.

На основе анализа поведения Скиннер формулирует свою теорию научения. Главным средством формирования нового поведения выступает подкрепление. Вся процедура научения у животных получила название «последовательного наведения на нужную реакцию».

Данные, полученные при изучении поведения животных, Скиннер переносит на человеческое поведение, что приводит к крайне биологизаторской трактовке человека. Так, на основе результатов научения у животных возник скиннеровский вариант программированного обучения. Его принципиальная ограниченность состоит в сведении обучения к набору внешних актов поведения и подкреплению правильных из них. При этом игнорируется внутренняя познавательная деятельность учащихся, и как следствие этого обучение как сознательный процесс исчезает. Следуя установке уотсоновского бихевиоризма, Скиннер исключа ет внутренний мир человека, его сознание из поведения и про изводит бихевиоризацию его психики. Мышление, память, мотивы и т. п. психические процессы он описывает в терминах реакции и подкрепления, а человека - как реактивное существо, подвергающееся воздействиям внешних обстоятельств. Например, интерес соответствует вероятности, являющейся результатом последствий поведения «проявления интереса». Поведение, которое ассоциируется с дружбой с каким-либо человеком, изменяется, поскольку этот человек изменяет поставляемые им подкрепления. Биологизаторский подход к человеку, характерный для бихевиоризма в целом, где нет принципиального различия между человеком и животным, достигает у Скиннера своих пределов. Вся культура - литература, живопись, эстрада - оказывается в его трактовке «хитроумно придуманными под креплениями». Доведенная до крайности бихевиоризаиия человека, культуры и общества приводит к абсурду, что особенно выразительно проявилось в печально нашумевшей книге «По ту сторону свободы и достоинства» (1971) Трансформация Скиннером понятий свободы, ответственности, достоинства фактически означает их исключение из реальной жизнедеятельности человека.

Для разрешения социальных проблем современного общества Б. Скиннер выдвигает задачу создания техноло гии поведения, призванной осуществлять контроль одних людей над другими. Поскольку намерения, желания, самосознание человека не принимаются во внимание в бихевиоризме, средством управления поведением не является обращение к сознанию людей. Таким средством выступает контроль за режимом подкреплений, позволяющий манипулировать людьми.

Работа Б.Ф. Скиннера «Технология поведения» была опубликована в 1971 году.

Технология поведения – вот что необходимо нам. Мы разрешим наши проблемы достаточно быстро, если сможем регулировать рост народонаселения так же точно, как мы корректируем курс космического корабля, или развивать сельское хозяйство и промышленность хотя бы с некоторой долей уверенности, с которой мы ускоряем высокоэнергетические частицы, или приближаться к мирному сосуществованию с таким же неизменным прогрессом, с каким физика приближается к абсолютному нулю. Двадцать пять столетий назад можно было утверждать, что человек понимает самого себя, так же как и любую другую часть своего мира. Сегодня он понимает себя менее всего. Физика и биология проделали длинный путь, но наука о поведении человека не претерпела подобного развития. Скиннер сравнивает науку и поведения, действия человека. «Наверное, первый опыт человека, касающийся причин, исходит из его собственного поведения: предметы движутся, потому что он двигает их. Если движутся другие предметы, то это потому, что кто-то другой двигает их, и если тот, кто двигает, не может быть увиден, то это потому, что он невидим. Подобным образом греческие боги служили причинами физических явлений. Как правило, они находились вне предметов, которые они приводили в движение, и должны были «войти» в них и «овладеть» ими. Физика и биология вскоре отказались от подобных объяснений и обратились к более действенным категориям причин, но в области изучения человеческого поведения этот решительный шаг так и не был сделан. Здравомыслящие люди больше не верят, что людьми овладевают демоны (хотя и в наши дни порой практикуется изгнание нечистой силы, и одержимые снова стали появляться в работах психотерапевтов), но поведение человека в большинстве случаев до сих пор приписывается пребывающим в нем агентам. Считается, например, что малолетний преступник страдает нарушениями личности. Не было бы никакого смысла так говорить, если бы личность не являлась чем-то отличным от тела, которое и попало в переплет. Это различие становится ясным, когда утверждается, что одно тело содержит несколько «личностей», которые контролируют его различными способами в разное время. Психоаналитики идентифицировали три таких «личности» – Я, Сверх-Я и Оно, и считается, что взаимодействия между ними отвечают за поведение человека, в котором они находятся.»

Никто не удивится, услышав, что человек, несущий хорошие вести, идет быстрее, потому что он исполнен ликования, или действует неосторожно в силу своей импульсивности, или противостоит ходу событий только благодаря силе воли. До сих пор и в физике, и в биологии можно обнаружить поверхностные ссылки на цели, однако им нет места в квалифицированной деятельности. Но тем не менее почти все объясняют человеческое поведение намерениями, стремлениями, замыслами и целями. До сих пор многозначительный вопрос о способности машины вести себя целенаправленно подразумевает, что наличие такой способности означало бы ее более близкое сходство с человеком.



Нам говорят, что для предотвращения перенаселенности в мире мы должны изменить отношение к детям, преодолеть чувство гордости за размер семьи или за сексуальную потенцию, сформировать некое чувство ответственности по отношению к потомкам и уменьшить участие большой семьи в заботе о старости. Борясь за мир, мы должны вести борьбу с волей к власти или паранойяльными идеями лидеров. Мы обязаны помнить, что войны начинаются в умах людей, что в самом человеке есть нечто смертоносное – возможно, инстинкт смерти, ведущее к войнам, и что человек агрессивен по природе. Чтобы разрешить проблемы малоимущих, мы должны вселять чувство собственного достоинства, поощрять инициативность и бороться с чувством неудовлетворенности. Чтобы ослабить недовольство молодежи, мы обязаны дать ей веру в успех и избавить от чувств отчужденности и безнадежности. Осознав, что у нас нет эффективных способов сделать хоть что-нибудь из перечисленного, мы можем пережить кризис веры или потерю уверенности, которые можно преодолеть только возвратом к вере во внутренние возможности человека. Это основная идея, которую почти никто не оспаривает. И хотя в современной физике и большей части биологии нет ничего подобного, этот факт хорошо объясняет, почему так долго сдерживалось развитие науки и технологии поведения.



Считается, что генетическая конституция человека, которая является результатом эволюции видов, объясняет часть механизмов сознания, а его собственная жизнь – все остальные. Например, вследствие (физической) конкуренции в ходе эволюции теперь люди испытывают (нефизические) агрессивные чувства, которые ведут к (физическим) враждебным действиям. Или (физическое) наказание маленького ребенка за сексуальные действия вызывает (нефизическое) чувство тревоги, которое мешает его (физическому) сексуальному поведению в зрелом возрасте. Нефизическая стадия, несомненно, связывает длительные периоды времени: агрессия уходит в прошлое на миллионы лет эволюции, а приобретенная тревога – в детство.

Почти все наши основные проблемы затрагивают поведение человека, и они не могут быть решены лишь посредством физических и биологических технологий. Необходима технология поведения, но мы все медлим с развитием науки, с помощью которой может быть получена такая технология. Единственная трудность заключается в том, что практически все науки, связанные с поведением, продолжают сводить его к состояниям сознания, чувствам, чертам характера, человеческой природе и т. д. Физика и биология когда-то придерживались подобной практики и развились лишь тогда, когда отказались от нее. Поведенческие науки изменяются медленно отчасти потому, что объяснительные сущности часто кажутся непосредственно наблюдаемыми, а отчасти по той причине, что было трудно найти другие виды объяснений. Важность окружающей среды очевидна, но ее роль остается неясной. Она не толкает и не тянет, она отбирает, а эту функцию трудно обнаружить и проанализировать. Роль естественного отбора в эволюции была определена лишь немногим более столетия назад, а избирательная роль окружающей среды в формировании и подкреплении поведения индивида только начинает осознаваться и подвергаться изучению. По мере понимания взаимодействия между организмом и средой, влияния, некогда приписанные состояниям сознания, чувствам и чертам характера, начинают переходить к понятным всем условиям, а следовательно, может стать доступной и технология поведения. Но и она не решит наших проблем до тех пор, пока не сменит традиционные донаучные взгляды, которые решительно защищают свои позиции. Свобода и достоинство иллюстрируют эту трудность. Они являются собственностью автономного человека в традиционной теории и крайне важны для существующих порядков, в которых человек несет ответственность за свое поведение и получает должное за свои достижения.



Предыдущая статья: Следующая статья:

© 2015 .
О сайте | Контакты
| Карта сайта